Просыпаюсь медленно, словно выплываю из густого молочного тумана. Веки никак не хотят разлепляться, и я всё ещё нахожусь в вязкой мути недосыпа.

Поворачиваю голову и через миллиметровую щёлочку между ресниц смотрю на электронный циферблат.

Хм-м, 4:45. Рано. А ведь планировал спать долго, столько, сколько влезет. Чувствую, что влезло бы ещё, но ведь проснулся. Организму всё равно, что сегодня выходной – привычка делает своё дело. Но всё решил больше не делать попыток открыть глаза, лучше наоборот – постараться уснуть. Протягиваю руку к тумбочке, нащупываю бутылку с водой, поднимаю её, словно убеждаясь, что она не пустая, и тут же возвращаю на место. Это движение отработано мной до автоматизма, и нет необходимости открывать глаза.

Спина и ноги затекли от долгого пребывания в одной позе, хочется повернуться на бок и дать возможность крови разлиться по телу. Поворачиваюсь и чувствую, как что-то тяжёлое мешает. Видимо, это меня и разбудило.

Всё ещё пребывая во сне, чуть-чуть открываю глаза. Я знаю, кого увижу.

– Опять пришла, негодница? – ворчу.

Но не со злостью, а соблюдая традицию.

– Ми-и-у, – коротко ответила Дуня, подняв на секунду чёрную голову.

Положила голову на лапки, прижав нос к хвосту и организовав идеально круглый бублик. Полоска света, проникающая в комнату из-за тяжёлых штор, позволяет выхватить кошку из темноты, и я вижу, как мерно поднимаются и опускаются её бока. Я чувствую, а не вижу, как несколько раз дёрнулась лапка – что-то происходит в кошачьем сне.

Я осторожно поворачиваюсь спиной к окну, стараясь не разбудить Дуню.

Вот откуда у человека это желание не тревожить кошачий сон? Усатые и без того спят, когда им заблагорассудится. Им не надо стеречь дом, будить хозяев по утрам и командовать куриным гаремом. У кошек свои привилегии, и по неясной причине человек на них согласился.

Я слышу, как замурлыкала Дуня. И от этого уютного «мур-р-р», от теплоты, которой она окутала мои, вечно холодные ступни, и от лености, которая исходит от кошки, мне становится хорошо, я чувствую, как погружаюсь в сон…

Я узнаю этот сон. Моё сознание ещё не увидело первый кадр, но он начинается не с изображения, а с ощущения. Я чувствую запах дзыкки. Слышу, как скрипит половица возле двери в мою комнату. Через секунду заглянет бабушка:

– Вставай, остынет…

В своём сне я снова просыпаюсь.

И так каждый раз.

Я макаю лепёшку в тёплую дзыкку – язык чувствует чуть солоноватый вкус осетинского сыра. Запиваю айраном. Бабушка с улыбкой качает головой:

– Вай, сынок, как хорошо ты кушаешь…

Последним кусочком лепёшки я протираю борта глубокой тарелки, уже на ходу пью тёплый чай с чабрецом, говорю бабушке, что лучше неё никто не готовит дзыкку. Беру портфель, что в ожидании меня прислонился к тумбочке в прихожей, и, перекинув его через плечо, выхожу из квартиры.

В воздухе пахнет летней пылью и скошенной травой. Где-то на соседней улице мычит корова, и с другой стороны ей отвечает подруга. На повороте меня уже ждут Рустам и Зурап. Мы по-взрослому жмём друг другу руки. Шутим и идём в школу.

В последний раз.

Мы стояли на школьной линейке в самых последних рядах и обсуждали компьютерные игры. Хотелось, чтобы побыстрей вся эта тягомотина кончилась, ведь ясно, что в школу мы пришли явно не за новыми знаниями, как твердил директор. Мы пришли для того, чтобы общаться, потому что самое классное в школе – друзья. Зурап и Рустам считали так же, поэтому у нас был план: дожить до конца линейки, отмучиться классный час и к Рустаму: ему дядя из Владикавказа привёз новую приставку. Учительница шикнула на нас, мы притихли, переглянулись, и отчего-то нам стало смешно, мы беззвучно смеялись, глядя друг на друга. Иногда один из нас переводил взгляд на какого-нибудь одноклассника, остальные повторяли за ним. И мы начинали беззвучно хохотать уже над кем-то другим. Не знаю, но отчего-то нам было весело, как говорит моя бабушка: «Палец покажи, смеяться будешь…»

С тех пор я никогда не смеялся. И я помню этот дурашливый, беспричинный и беззаботный смех.

А потом лопнул воздушный шарик. А следом ещё один. Ещё. Ещё.

Я ничего не понимал, но меня вдруг понесло волной внутрь школы. Первое, что я почувствовал, забежав в неё – запах свежего ремонта. До сих пор, случись мне оказаться в помещении, где только что покрасили полы, меня отбрасывает туда.

В первое сентября школы номер один города Беслан.

Много лет спустя я читал рассказы заложников и удивлялся: как они смогли всё разглядеть и запомнить. Моя память не сохранила ничего из первых часов теракта. Картинки нет, но есть звуки: крики, рыдания, ребёнок зовёт маму, учителя успокаивают нас, хотя мы видим, что большинство из них напуганы не меньше нашего. Автоматная очередь в потолок – малыши кричат ещё громче, но потом становится тише. Позже я услышу молитву, а пока только звуки, наполненные страхом.

Прошло несколько часов, прежде чем до меня по-настоящему начал доходить смысл произошедшего. И вот тогда я испугался. Как зверь, которого преследует охотник. Как насекомое, которое спугнули ярким светом.

– Ты куда? – зашептал я Рустаму, который вдруг начал ползти куда-то в сторону выхода.

– Арзу, – прошептал он. Я хочу найти Арзу… Я видел её класс вон в том углу, – он показал глазами.

– Она с кем?

– С Лейлой… – Рустам осторожно пополз в сторону, где был класс его сестрёнки.

Арзу младше Рустама на семь лет. Она пошла в четвёртый класс. Их мама уехала во Владикавказ: у них должен родиться ещё один малыш. На днях Рустам сказал, что её кладут в больницу. А отец уехал в командировку. Поэтому Арзу повела в школу двоюродная сестра Лейла.

Я не сводил глаз с бандита. Его лицо было закрыто чёрной маской, и были видны только глаза и чёрные, густые брови. Он поворачивался то в одну сторону, то в другую. Моё сердце начинало стучать так громко, когда он поворачивался в нашу сторону, что я боялся, что он услышит. Кто-то закашлялся громко, и бандит повернулся туда. Автомат он держал наготове, и казалось, что один лишний звук и он тут же начнёт стрелять.

– Отпустите детей, – взмолилась наша учительница Анита Таркановна дрожащим голосом. – Стыр Хуысау не прощает смерти невинных…

Бандит зыркнул на неё злыми глазищами, такими, что я поёжился. Осторожно повернул голову туда, куда полз Рустам. С той стороны стоял ещё один бандит, а ещё несколько из них ходили туда-сюда, не выпуская из рук оружия. Один из них постоянно говорил что-то в рацию. Очень хотелось услышать, что же он говорит. Наверное, договаривается о выкупе за нас. Наверное, они просят очень много денег. Ведь в спортзале столько людей!

– Ребята, всё будет хорошо, – шептала Анита Таркановна. – Нас обязательно спасут, вот увидите.

Но я видел, что на её щеках не высохли дорожки слёз. Две девочки прижались к ней и плакали. Я смотрел на белую блузку одноклассницы. Только она уже стала серой, как будто по пути в школу она упала на пыльную дорогу.

– Стоять! – громкий бас оглушил спортзал.

На несколько секунд воцарилась тишина, словно здесь не было столько людей. Все взгляды были прикованы к крикнувшему только что бандиту. К нему и к Рустаму, на которого он кричал. В два шага бандит преодолел путь до моего лучшего друга и со всей силы ударил прикладом автомата по лицу.

Зал наполнился визгами, криками. Бандит поднял автомат вверх и начал стрелять в потолок. Посыпалась штукатурка. В одно мгновение всё покрылось пылью. Из дальнего угла Арзу крикнула:

– Рустамик! – я видел, как она бросилась к брату, но Лейла схватила её и крепко прижала к себе.

– Нельзя ходить! – рявкнул бандит.

Я всё ждал, когда Рустам поднимется. Я вытягивал шею и смотрел на его плечо – только его мне и было видно. Иногда мне казалось, что оно начинает шевелиться и Рустам вот-вот отползёт в сторону, подальше от бандита.

Но он так и остался лежать на усыпанном штукатуркой полу.

* * *

– Нас убьют? Убьют? – шептал Зурап и тянул меня за рукав футболки.

– Нет, конечно, нет! – горячо убеждал я друга, хотя сам уже ни во что не верил.

Мне было страшно, так отчаянно и безумно страшно, что я не мог больше ни о чем думать. Если меня убьют, как это произойдёт? Будет ли мне больно? А что хуже: быть раненым, но иметь шанс на спасение, или быть сразу убитым и не мучаться? Были минуты, когда я хотел умереть прямо сейчас, чтобы перестать бояться, чтобы больше не терпеть это. Но одновременно с этим на меня накатывало жгучее желание жить, и я шептал:

– Господи, помоги… Господи, помоги…

В спортзале было душно, воздуха не хватало, но я чувствовал, как по моим жилам течёт не тёплая кровь, а леденящий ужас. Когда мимо нас проходил террорист, то мне казалось, что сердце не бьётся, а долбит грудную клетку, как узник по закрытой железной двери.

«Бам-бам-бам… Пожалуйста, отпустите нас…»

Но мужчины в камуфляже ничего не хотели слышать. Некоторые из них сняли маски, и стало ещё страшнее. Как будто раньше у них из оружия были только глаза и автоматы, а теперь ещё и страшные рты, которые кричали на нас. И их угрозы, не прикрытые чёрной материей, становились ближе к нам, опаснее.

А ещё бомбы. Весь спортзал был увешан бомбами. Страшные люди кричали нам страшные слова, которые до меня доходили не сразу: «Взорвём! Убьём! Уничтожим!»

К ним подходили женщины с мольбой отпустить маленьких детей. Они отшвыривали их на пол одним ударом руки. Чей-то папа пытался воззвать к мужской чести – в него выстрелили и протащили через весь спортзал. Все с ужасом смотрели как тянется кровавый след, растекается в разные стороны и затекает в щели. Я впервые видел смерть так близко, и она оказалась ужасно страшной.

– Нас убьют? Убьют? – снова спрашивал Зурап.

Наверное, просто чтобы услышать что-то кроме плача. Зурап был маленьким, и втайне от этого страдал. Он был ниже всех ростом, и иногда его принимали за семиклассника. Я был уверен, что он обижается, но он никогда не говорил об этом – был слишком гордым. Зато он мастерски находил плюсы своему невысокому росту и даже заявлял, что нипочём не хочет вырасти дылдой. Мы дружили с первого класса. Рустам переехал в Беслан и пришёл новеньким в пятый класс. А вот с Зурапом меня связывали одиннадцать лет за одной партой. Да, нас рассаживали на разные ряды и парты, но мы, просидев так несколько дней, снова садились вместе. Зурап был мне как брат, и я для него тоже. А из-за роста мне всегда казалось, что он младший.

Сейчас, когда мы оба стали заложниками, мне хотелось, если не прикрыть его, то хотя бы обнять и спрятать от того страшного, что угрожало нам.

Гораздо позже, работая с психологами, я понял, что если бы не Зурап, то я мог бы сойти с ума от страха. Зурап словно возвращал меня в другое состояние, переключал мой мозг на что-то другое, кроме липкого страха.

Мы сидели на жёстком полу и гадали, что же с нами будет:

– Маир, как ты думаешь, нас спасут? – в сотый раз спрашивал Зурап.

И я в сотый раз говорил, что обязательно спасут. Бандитов мало, милиционеров гораздо больше. Да и вообще, наверное, за нас уже приготовили выкуп, и нам осталось сидеть здесь совсем чуть-чуть.

Но разговаривать было тяжело – во рту всё пересохло. Жажда сыпучим песком наполняла тело и ощущалась внутри, как зуд. Язык тяжёлым комком лежал на дне рта. Я судорожно сглатывал слюну, но внутри меня не было влаги, и эти действия причиняли боль. Вдыхал воздух, но от этого становилось ещё тяжелее. Словно дыхание – это не для того, чтобы жить, а для того, чтобы усложнять.

– Мы с папой хотели поехать на Эрцо, когда он вернётся.

– А что это?

– Ты разве не слышал? Исчезающее озеро, – хрипло сказал Зурап.

– В смысле, исчезающее? Как животное из Красной книги?

– Нет. Но один раз в несколько лет вода в нём исчезает, а потом появляется снова.

– Откуда?

– Неизвестно. Моя бабушка выросла в тех краях и говорит, что давно на дне озера жила огроменная змея, – Зурап перевёл дух, сглотнул слюну, продолжил, – Она пожирала скотину, а потом пряталась на дне озера. Однажды храбрецы решили изловить её, но она выпила всю воду и исчезла под землёй. С тех пор так и продолжается: как только змеюка чует опасность, она выпивает озеро и прячется в подземном царстве.

Зурап тяжело дышал, он облизнул потрескавшуюся нижнюю губу и закрыл глаза.

– Вот бы сейчас на дно Эрцо, – мечтательно прошептал он. – Я сам готов выпить это озеро.

Мы замолчали. Я закрыл глаза и попытался представить большое озеро меж высоких гор. Я всё на свете был готов отдать за глоток воды. Но кроме жизни у меня сейчас ничего не было. А мёртвому вода не нужна. Сейчас вода занимала все мои мысли, и я понял учителей, которые говорили нам, что вода – источник жизни.

– Я к маме хочу, – вдруг заплакал Зурап.

Мы уже давно не стеснялись слёз. Но его слова прозвучали так отчаянно, искренне и безнадёжно, что я тоже заплакал. Мама!

Я радовался, что она не пошла сегодня со мной на линейку. Хотя и говорила ещё вчера: «Маир, это твоя последняя линейка на первое сентября! Может, мне всё же пойти?»

«Не надо! Сходишь на последний звонок. Чего тебе там делать? Что я, как маленький, с мамой приду?»

Но я радовался, как будто бы умом. Радовался, что её нет сейчас в спортзале. Но душой я очень хотел, чтобы она была рядом. И мне было стыдно от своего желания, словно я желал маме таких же мучений. Нет, конечно, нет. Но… я так хотел к маме.

Интересно, а какая мама у этого бандита? Она ведь есть, да? У всех есть мамы…

Вот вернётся он домой, сядет за стол, она спросит:

– Как дела, сынок? Что ты сегодня делал?

А он ответит:

– Я убил человека. Ему было семь лет.

* * *

Дни сложились в бесконечность. Где-то там за стенами осталась игровая приставка, бабушкина дзыкка, папина новая машина, в салоне которой так вкусно пахло, мамины песни, когда она развешивала бельё в саду.

А сейчас весь мир сосредоточился на бомбах, что висели над головами.

– Сколько человек может без воды? – прохрипел Зурап.

– Две недели, – так же хрипло ответил я.

– Это без еды. А без воды три дня… – возразил друг.

– Самый большой рекорд нахождения без воды – восемнадцать дней, – вступила в разговор Анита Таркановна.

– Значит, ещё не скоро, – вздохнул Зурап, и я не понял, вздохнул он с облегчением или сожалением.

Время тянулось бесконечной мутной жижей. Я перестал понимать, сколько дней прошло. А может, минут. А может, лет. Накатило бессилие и апатия. Даже желание выжить не было уже таким ощутимым. Хотелось спать. Во сне мне снилась вода, много воды, океан пресной и вкусной влаги. Я просыпался, облизывал губы, пытался набрать во рту слюну и сглотнуть. Ничего не помогало. В спортзале как будто стало тише: мне кажется, все выбились из сил. А может это я уже ничего не воспринимал.

* * *

Однажды, когда мне было восемь или девять, я обидел маму. Сейчас уже не помню, что я ей сказал, но помню, что обозвал каким-то некрасивым словом. Отец, никогда не поднимавший на меня руку, подошёл и больно ударил по губам:

– Попробуй только ещё раз сказать такое маме! – рявкнул он.

Через несколько дней, когда мы поехали с ним на рынок, он сказал:

– Никогда не говори о женщине плохо. Женщина – мать, а мать священна.

И посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, словно хотел убедиться, что я понял. Я кивнул в ответ.

Никогда не видел, как отец целует маму. Редко был свидетелем их объятий. Они не говорили друг другу ласковых слов и не давали милых прозвищ. Не принято было такое у нас, как и в семьях моих друзей. Но отец уважал и почитал маму, заботился о ней, берёг. И к моим семнадцати годам я вырос с мыслью, что женщина – это святое.

А сейчас я смотрел на женщину, которая была с «ними» заодно. Женщину-террористку, и не понимал, как к ней относиться в обычной жизни. Уважать? Ценить? Но… она пришла убивать. Судить, сажать в тюрьму? Но… она женщина. Я ненавидел её, яростно и бессильно. Я боялся её, я дрожал только от одного её взгляда. Но мне так хотелось, чтобы в этих жестоких, злых глазах блеснула жалость.

* * *

Я пошёл к дырке. Нам запретили ходить в школьный туалет. Для того, чтобы мы могли справлять нужду, в некоторых местах вскрыли полы. Недалеко от неё я увидел то, что заставило моё уставшее сердце биться сильнее – маленький бутон розы. Я наклонился, быстро поднял находку и спрятал в карман штанов. Сухими пальцами я чувствовал сочность тонких лепестков. Меня трясло.

Все цветы мы съели в первый день. Все, что смогли найти. Все до единого листочка. Каким образом этот бутон смог уцелеть? Его никто не заметил, потому что он был крошечным, размером с ноготь на моём пальце. А ещё он лежал в углу, между камней и штукатурки, и мне казалось, что совсем не высох. Я осторожно вернулся на своё место.

– Саида, – тихо позвал я.

Она обернулась, я кивнул ей, чтобы присоединилась к нам с Зурапом. Друг чувствовал моё возбуждение и на смену апатии в его глазах загорелся маленький уголёк любопытства.

Мы сидели на пыльном полу, тесно прижавшись друг к другу. Я отрывал лепесточки от бутона и отдавал поочерёдно Зурапу и Саиде.

– Жуйте очень медленно и очень долго, – шептал я им.

Помню, что однажды видел передачу с узниками концлагеря, и худой мужчина говорил, что только это и спасло его: медленное пережёвывание.

Они старались, хотя это было и трудно: хотелось проглотить и почувствовать сытость. В лепестке ещё чувствовалась влага. Одна десятая от капли, но она была. Нам досталось по два лепестка каждому. Маленький зелёный стебелёк я разделил на две части и отдал друзьям. Он был настолько крошечным, что на три разделить я бы не смог: просто раздавил бы зря.

– А ты? – прошептала Саида.

– Тот лепесток был больше, чем у тебя.

Она кивнула и положила стебелёк в рот.

Саида училась в параллельном классе и нравилась мне. Она была очень красивая: чёрные густые волосы, которые она заплетала в косу, похожую на колос пшеницы. Большие глаза, и какая-то особая улыбка. Как будто и озорная, и застенчивая одновременно. Саида как будто видела мир другими глазами. Она писала стихи и выступала на концертах. Мне казалось, что она взрослее меня, мудрее. Рядом с ней я всегда терялся и, мне кажется, даже краснел. Поэтому я старался избегать её, но одновременно с этим мне хотелось находиться рядом. Наверное, это была первая любовь. Не знаю, а сейчас уже и не узнаю никогда.

Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, хотя в спортзале становилось только жарче. Мы с Зурапом давно сняли свои футболки, порвали брюки, сделав из них шорты. Саида завязала блузку повыше, наподобие топа, сняла ажурные гольфы. Её косы растрепались, всё тело было в пыли и грязи.

– Я презираю насилие… – прошептала она, я сжал её пальцы.

* * *

Всё закончилось так же внезапно, как началось. С громкого хлопка.

Всё закончилось так же, как началось, – с паники и непонимания, что происходит.

Всё закончилось. Для кого-то навсегда.

Я бежал по спортзалу, ставшему нашей тюрьмой на три дня. Я бежал туда, где свет. Я бежал, потому что знал – там спасение. Не работают законы здравого смысла там, где люди в панике пробыли несколько дней. Едва забрезжит огонёк надежды, человек, как мотылёк, стремится туда, забывая обо всём, чему учили на уроках безопасности. А чему нас учили, кстати?

Я видел, как упал мой друг Зурап, вскинув худые руки. Но я уже не мог остановиться – меня несло волной, на полную включился инстинкт выживания. Позже я узнал, что его убил осколок бомбы всего в метре от спасительного выхода.

Я спрашивал у мамы про одноклассников, про Аниту Таркановну, Лейлу, Арзу, Саиду… Я боялся ответов, но я должен был их знать.

Саида умерла в больнице от ран. Арзу замолчала, из неё несколько дней не могут вытащить ни словечка. Только плачет и молчит, почти не спит. Лейлу увезли во Владикавказ на операцию. Анита Таркановна закрыла собой ребёнка.

И ещё более трёх сотен историй, которые оборвались. И больше семиста сотен покалеченных душ, которые никогда не смогут жить без воспоминаний. И тысячи, тысячи людей, сердца которых плачут каждый день, оплакивая близких.

* * *

Мне тридцать семь лет. Я прожил на этом свете почти четырнадцать тысяч дней. Но я словно навсегда остался в тех страшных трёх. И кажется, мне никогда не выбраться из них. Я вижу, как кровь впитывается в деревянный пол. Вижу рукав футболки друга, который больше никогда не скажет мне: «Ты дурак, этот уровень надо проходить вот так!». Я никогда не выхожу из дома без воды и не ложусь спать, не убедившись, что бутылка на расстоянии вытянутой руки. Каждый год я езжу на озеро Эрцо, и когда оно высыхает, мне кажется, это сама земля плачет по моему другу так сильно, что у неё кончились слёзы.

Больше никогда я не смеялся безудержно и беспричинно.

Я редко приезжаю в Город чёрных платков, мне физически больно здесь находиться. Но каждый раз, встречая матерей моих друзей и одноклассников, я вижу несказанное ими: «Мой сын был бы сейчас таким же…»

Причудливые уроки преподносит нам жизнь. Страшные, безжалостные, бьющие наотмашь своей правдивостью. Калечащие душу, убивающие веру в светлое будущее. Да, мы живём, ходим на работу, растим детей и делаем добрые дела. Да, мы научились с этим жить. Мы не обвиняем, не рассказываем, не афишируем. Мы любим, воспитываем, обнимаем, дарим подарки, сдаём экзамены. Но те три дня вшиты в ДНК каждого, кто был там.

Каждый прожитый день свидетельствует о том, что добра, светлого в этом мире больше. Несмотря на тот ужас, что пытались нам внушить. Вопреки страху, в котором держали столько людей. Невзирая на всё оружие, кровопролитие, смерти и агрессию.

Наперекор всему,

ЖИЗНЬ ПРЕЗИРАЕТ НАСИЛИЕ