Я испытала облегчение, получив весточку от отца Зосимы. Оно было как нельзя кстати. Перечитав строки письма ещё раз, я задумалась. «…отринутый и проклятый от начала времен…». Что бы это могло значить? В голове на мгновение всплыл образ Дмитрия Северского. Его холодная красота, странная власть над временем и этот взгляд, в котором затаилось что-то... нечеловеческое. Жуткая догадка, словно ледяная игла, кольнула сердце. Но я резко тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет, это было бы чересчур страшно…

Медлить нельзя. Если старец даже за тысячи вёрст почувствовал беду, значит, времени оставалось не так много. Наскоро проглотив завтрак и отдав распоряжения Прасковье, я уже через час сидела в экипаже. А рядом лежал свёрток. Я даже сквозь ткань ощущала едва заметный холод, исходящий от колдовской книги. Везти этот артефакт в святое место казалось кощунством, но оставлять его дома было опасно.

Карета катилась по петербургским мостовым, а я смотрела в окно на мелькающие деревья и думала лишь об одном: сможет ли отец Паисий помочь и не оттолкнёт ли он ту, что явилась к нему с печатью высшего зла на плече?

Вскоре экипаж остановился у ворот Троице-Сергиевой Приморской пустыни. Я вышла из кареты, прижимая к груди свёрток с книгой. Но стоило мне сделать шаг к невидимой черте, отделяющей мирскую суету от святой обители, как какая-то неведомая сила ударила меня в грудь. Пошатнувшись, я едва не упала на пыльную мостовую.

- Барышня, вам худо? - послышался участливый голос молодого послушника в чёрном подряснике, который подметал дорожку неподалёку. Группа паломников тоже остановилась, с недоумением поглядывая на меня.

- Всё хорошо... голова закружилась, - выдавила я. После чего, развернувшись, почти бегом вернулась к экипажу и швырнула свёрток на сиденье.

Но как только я снова вернулась и ступила на монастырскую землю, печать на плече вспыхнула адским огнем. Казалось, к коже прижали раскалённое клеймо и медленно проворачивают его. Перед глазами поплыли разноцветные круги, а во рту разлился медный вкус крови из прокушенной губы. Шатаясь, я миновала монастырское кладбище и услышала тихий голос за своей спиной.

- Доченька, ты заплутала?

Я обернулась и увидела пожилого монаха в выцветшей рясе. Его лицо было испещрено морщинами, как старая карта, но глаза светились какой-то неземной добротой.

- Мне нужен отец Паисий… - ответила я, опершись рукой о стену. – Это очень важно…

- Иди за мной, дочка. Игумен Паисий в малом саду сейчас, у пруда.

Мы пошли по узким дорожкам, на которых ещё лежал серый подтаявший снег. В воздухе стоял острый запах сырости и пробуждающейся земли. Холодный ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовала его, так как плечо под одеждой по-прежнему горело адским огнём.

Монах вывел меня к небольшому садику, укрытому от ветров высокими стенами собора. Там, у пруда, стоял высокий старик. На нём была простая тёмная ряса, а седые волосы, выбившиеся из-под скуфьи*, казались белее снега.

- Отче Паисий, - тихо обратился к нему мой провожатый, – к вам за утешением пришли.

Игумен медленно обернулся. Его лицо не было строгим, а скорее бесконечно усталым и мудрым. Отец Паисий не знал моего имени, не видел письма Зосимы, но стоило его глазам встретиться с моими, как я почувствовала: он всё понимает.

- Тяжело нести ношу свою, дочка? – мягко спросил монах. - Ты словно птица, что попала в силки, да не в простые, а в кованные в самом пекле…

Я сделала шаг к нему, и ноги подкосились. Боль в плече на мгновение стала невыносимой.

- Помогите мне, - попросила я, не сводя с него глаз. – Меня отец Зосима прислал. Я Татьяна…

Отец Паисий быстро подошёл и подхватил меня за локоть. Его рука была удивительно горячей. Пламя печати внезапно притихло, съёжилось, как испуганный зверь перед настоящим огнём.

- Тише, тише, Татьяна. Пойдём в келью.

Игумен завёл меня в небольшую комнату в глубине одного из монастырских корпусов. В ней стояла узкая деревянная кровать и стол, заваленный книгами. В углу угадывались лики святых, перед которыми теплилась неугасимая лампада. Этот мягкий свет был единственным, что разгоняло полумрак. И мне внезапно стало так спокойно, словно я вернулась домой после долгого странствия.

Я говорила долго. Рассказала о своём даре, о книге, о Вальмонте и его метке. Отец Паисий слушал молча. Он сидел напротив, прикрыв глаза и поглаживая густую серебристую бороду. Когда я закончила, в келье воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитилёк лампады.

- Дары сии, дочка, - наконец заговорил монах, - коими ты наделена, в Писании Святом дарами лукавого зовутся. Ибо разговоры с миром теней - тропа зыбкая, в бездну ведущая. Никто не ведает путей Господних: за какие прегрешения твои или предков твоих эта ноша на плечи легла. Но слушай меня внимательно: ежели дар этот ты не в гордыне носишь, а во благо людей и для спасения невинных душ используешь, то и Господь милостив будет. Не в самой силе грех, а в том, куда ты ее направишь.

Он поднялся и подошел ближе, вглядываясь в мое бледное лицо.

- Печать эту сатанинскую я снять не властен. И никто не снимет её, кроме тебя самой, ибо волей твоей она держится. Только когда ты сама отсечёшь нити, она исчезнет. Но силы моей хватит, чтобы скрыть печать и унять боль.

Паисий на мгновение замолчал, и взгляд его стал острым, пронзительным.

- Но прежде нам надобно измерить глубину колодца, в который ты заглянула. Нужно проверить, насколько сильно то зло, что метку сию поставило. Пойдём со мной.

Игумен взял со стола связку ключей и жестом велел мне следовать за ним. Мы покинули келью и пошли длинными бесконечными коридорами. С каждым лестничным пролётом, ведущим вниз, воздух становился всё холоднее. Когда мы спустились на самый нижний ярус, раздался звук, от которого кровь в моих жилах застыла кровь. Это была жуткая смесь звериного воя и высокого надрывного хохота, переходящего в захлебывающийся визг. В конце коридора, у массивной дубовой двери сидел за конторкой молодой монах. При свете единственной свечи он быстро что-то записывал в толстую книгу. Увидев игумена, он поднялся и низко поклонился.

- Ну что здесь, брат Константин? - негромко спросил отец Паисий.

- Ничего не меняется, отче, - вздохнул тот. - Ни молитвы усердные, ни святая водица... ничего не берет исчадие это. Третьи сутки беснуется, хулу изрыгает, какой и свет-то не видывал.

Игумен кивнул и перевёл взгляд на меня.

- Вот сейчас и посмотрим, дочка…

Он подошёл к двери и лязгнул задвижкой, открывая окошко. Я сглотнула вязкий ком страха, чувствуя, как мелко дрожат пальцы, и шагнула вслед за ним. За железной решеткой, в скудном свете лампады находился тот, кто издавал эти жуткие звуки. На соломенном матрасе, прикованный за одну ногу к стене, метался худенький подросток лет двенадцати. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза... Господи! В этих глазах не было ничего от ребёнка. Только чёрная пустота, которая впилась в меня в ту же секунду, как только я заглянула внутрь. Жуткий вой оборвался. В подвале воцарилась звенящая тишина. Мальчик замер, а потом медленно сполз с матраса и, коснувшись лбом грязного пола, забормотал неестественно низким голосом:

- Госпожа... я раб твой... Любую волю твою исполню... В тени твоей укроюсь... Только прикажи...

Я отпрянула от решетки, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Отец Паисий, не шевелясь, внимательно наблюдал за этой сценой.

- Да... Не ожидал я такого, - тихо произнёс он. - Ежели бесы власть твою признают, дочка, то что же за бездонное зло наделило тебя этой силой? Каков же чин у того, кто поставил эту печать, если перед ним трепещет легион?

- Не нужно мне ничего от этого зла! - процедила я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. - Мне не нужна их покорность. Скройте печать, отче, а дальше я сама найду способ вырвать её с корнем.

Я снова посмотрела на хрупкое измождённое тельце мальчика. Жалость пересилила страх. Если я могу прекратить его муки прямо сейчас, то не имею права отворачиваться. Пусть это будет мой последний симбиоз с тьмой.

Заглянув в окошко, я вложила в свой голос всю волю:

- Покинь тело ребенка. Я приказываю. Отправляйся в ад, где тебе и место.

Тело мальчика резко выгнулось дугой, и он буквально взмыл в воздух, на целую минуту зависнув над полом в неестественном оцепенении. А затем словно оборвались невидимые нити, и одержимый рухнул на солому. Тело ребёнка начало сотрясаться в конвульсиях.

- Открой! Немедля! – приказал отец Паисий, и молодой монах трясущимися руками отпер замок.

Игумен бросился к ребёнку, подхватывая его под голову, я вбежала следом. Постепенно дрожь утихла. Мальчик глубоко вздохнул и медленно приоткрыл глаза - ясные, чистые, небесно-голубого цвета, в которых больше не было той черной бездны.

- Хвала Господу! Свершилось! - воскликнул отец Паисий, истово перекрестившись. – Душа невинная избавилась от пасти зверя. Слава Тебе, показавшему нам свет посреди тьмы! Помилуй нас, грешных, и укрепи в битве этой...

Отец Константин позвал других монахов, и они бережно унесли заснувшего мальчика. В подвале стало даже светлее, будто сам воздух очистился от скверны. Игумен повернулся ко мне и сказал:

- Ну что, дочка… Совершила ты дело милосердия, пришла пора и тебе облегчение даровать. Пойдём.

Он вывел меня из подземелий и повёл длинным переходом в небольшую, скрытую за кустами жасмина часовню Святого Николая Чудотворца. Внутри было сумрачно, лишь узкий луч мартовского солнца пробивался сквозь высокое окно, высвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Паисий подвёл меня к старинной иконе Архистратига Михаила и мягко приказал:

- Становись на колени.

Я опустилась на холодный пол, и монах осторожно расстегнул мелкие пуговицы на моем платье, обнажая печать Вальмонта. Он окропил её святой водой, а затем положил сверху свою тёплую ладонь и начал читать молитву:

- Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...

Боль была ослепляющей. Казалось, тысячи раскаленных крючков пытались вытащить зло наружу. Я закусила губу, чтобы не закричать, вцепилась пальцами в юбки... и вдруг всё прошло. Боль утихла.

- Вставай, дочка. Благословляю тебя на борьбу со злом.

- Благодарю вас, отче... - я припала к подолу его рясы, чувствуя, как слезы облегчения катятся по щекам. - А что делать с книгой? Она в экипаже. Я не смогла внести её сюда.

Игумен подошёл к аналою, взял аккуратно сложенную епитрахиль и протянул мне.

- Вот, возьми. Накрой ею бесовской фолиант.

Отец Паисий проводил меня до самых ворот. Когда экипаж тронулся, я выглянула в окошко и увидела высокую фигуру игумена. Стоя на ветру, он осенял крестным знамением удаляющуюся карету.

Мне было спокойно.

_____________________

*Скуфья - представляет собой небольшую круглую чёрную, мягко складывающуюся шапочку.

*Епитрахиль - длинная широкая лента, огибающая шею и обоими концами, сшитыми между собою, спускающаяся спереди.