– Не ожидал, щенок? – осклабился Вышницкий. – Помнишь, я говорил тебе, что сначала отберу у тебя все, а потом, если мне этого будет мало, я убью тебя? Так вот, я пришел убивать тебя. И так удачно сложилось, дом твой к видеонаблюдению еще не подключен, дорожки к озеру не просматриваются, а вода в нем еще не замерзла. Но прежде чем я нажму на курок, я немного с тобой побеседую. Иди-ка в комнату, сядь в кресло. И без глупостей!

– Не порите горячку, Станислав Николаевич! Следствие во всем разобралось. Я ни при чем!

– Сядь, я сказал!

Горденко медленно направился в комнату и сел в кресло, Вышницкий уселся напротив, не сводя с него пистолет.

– А где же ваши головорезы, Станислав Николаевич?

– Ни одна живая душа не знает, что я здесь. Ты бы знал, какими окольными путями я пробирался сюда, чтобы не засветиться ни на одной видеокамере. Я сам тебя убью, и никто кроме меня знать об этом не будет. Ты просто исчезнешь.

– Зачем вам это? Неужели вам мало, что вы вытянули из меня все жилы, преследуя меня, раскрошив в щепки мой бизнес? Теперь вот пришли меня убивать. Вы уверены, что делаете правильно? Когда вы уже поймете, что я не причастен к ее смерти! Я ни при чем!

– Ты ни при чем?! Даже если бы тебя в тот вечер не было в ее квартире, ты был бы при чем! Ты думаешь, я не видел, как она гаснет с момента встречи с тобой, ублюдок?! Я тебя, поганца, сразу раскусил. Ты мне сразу не понравился. У моей девочки были такие перспективы. Она была такая жизнерадостная, активная, всегда впереди всех. А ты что с ней сделал? Она же в последние дни живым мертвецом ходила, с трудом соображала даже. Я ее такой за всю жизнь ни разу не видел.

– Да не было у нее все хорошо никогда. Она всю жизнь переживала из-за вашего ухода из семьи. Вот, что ее подкосило, а не какая-то случайная любовная история со мной.

– Ловко это у тебя получается перекладывать вину на других. Знаю я таких, как ты. Вечно сухими из воды выходят, а все вокруг в дерьме.

– Послушайте, давайте вы дадите себе время. Эмоции утихнут, и вы поймете, что то, что вы сейчас делаете, это большая глупость, которая испортит жизнь вам и вашей семье. У вас ведь еще сын есть! Хотите и его отца лишить? Из тюрьмы-то вряд ли вы сможете о нем заботиться.

– А ты мою семью не тронь. И жить меня не учи. Я пришел тебя убивать за то, что ты убил мою дочь.

– Я ее не трогал.

– Слушай теперь мою версию, щенок. Вы встретились в тот вечер, выпили. Поднялись в квартиру. Здесь у вас случился конфликт. Наверное, опять из-за твоих баб. Она тебе сказала пару ласковых. Ты, напыщенный индюк, не мог этого вынести, и завязалась драка. Твоя мать рассказывала, что ты легко теряешь самообладание и впадаешь в ярость. Я ведь ездил к ней с моими детективами. Сам лично с ней беседовал. Это я, по совету Баранова, сказал ей тебя оговорить и хорошо за это заплатил. Ты не бил мать и сестру. Но мне рассказали про то, как ты крушил дома мебель и бился в истериках, когда что-то шло не по-твоему. Вот и тогда на тебя нахлынула ярость. Ты схватил ее и поволок к окну. Это ты ее убил.

– А как вы тогда объясните, что она выпала на 17 секунд позже того, как я выбежал из парадной? Это вас ни на какие мысли не наводит?

– Все просто. Ты ее на эмоциях вытолкнул, а она задержалась пальцами за подоконник, и ты просто выбежал из квартиры вместо того, чтобы ей помочь выбраться. Просто сбежал, как последний подлец. У моей девочки были сильные руки, она ведь спортсменка, наездница. Она продержалась какое-то время, отсюда и травмы на коленках – это она о фасад дома царапалась, когда обратно забраться пыталась, а не о косяки, как ты говорил. Она боролась до последнего, моя сильная девочка, но алкоголь и отчаяние сделали свое дело, и она не смогла себя вытащить. Она сорвалась. Что ты глаза опустил?! Прав я?! Так было, щенок?!

– Я ее не убивал! – заорал Горденко. – Чего вы добьетесь сейчас? Убьете человека, основываясь только на своих догадках? Давайте сойдемся на том, что я просто уеду из города, и мы с вами никогда больше не встретимся. А вы останетесь с семьей и сыном. Или вы хотите у меня жизнь отнять, а им и себе испортить? Чего вы этим добьетесь? Дайте мне просто уехать, вы и так уже всего меня лишили.

– Хочешь так легко отделаться? Не выйдет! Это ты ее убил! Даже если все было по-другому, и она… – Вышницкий вдруг разразился рыданиями. – Даже если это был несчастный случай, то все равно ты во всем виноват, мерзавец!

Лучшего момента не было. Рыдания, а может быть, и доводы про семью, ослабили бдительность и решительность Вышницкого.

Горденко собрался с силами и одним рывком рванул с места, что есть мочи толкнув спинку кресла, на котором сидел Вышницкий. Кресло качнулось и с грохотом опрокинулось, унося с собой Вышницкого. Пистолет упал на пол, и Горденко ловким движением ноги отбросил его под диван. Затем в два прыжка добрался до прихожей, одним рывком схватил сумку и выбежал на лестницу. Еще пара мгновений, и он был на улице.

Не раздумывая ни секунды, Горденко стремительно побежал к Суздальскому проспекту, где в это время было много машин и людей. Оттуда он вызовет себе такси в аэропорт. Новосибирск станет его спасением.

Пока Вышницкий его найдет, эмоции улягутся, включится здравый смысл. Пара вечеров с женой и сыном вернут его к жизни и заставят пересмотреть свое опрометчивое решение. В этом Горденко был уверен.

* * *

Аэропорт был погружен в свою привычную атмосферу чьих-то надежд и ожиданий, радостных встреч и грустных расставаний, смены пространств, часовых поясов, векторов жизненного пути.

В пивном баре недалеко от стоек регистрации сидели Горденко и Давыдов, пили пиво, оживленно беседовали. Шум аэропорта заглушал их голоса.

В конце концов Горденко встал.

– Ну что, дружище, мне пора на регистрацию. Спасибо тебе за все. Ты, наверное, единственный человек в моей жизни, на которого я реально могу положиться.

– И тебе спасибо. Удачи во всем. Я не подведу. Все здесь организую. Подготовлю благодатную почву, может, ты когда-нибудь вернешься.

– Может, и вернусь.

Мужчины обнялись, хлопая друг друга по спине. Горденко действительно грустно было расставаться с Давыдовым. Сложно ему будет в незнакомом городе без такого помощника.

Горденко без труда прошел регистрацию. Немного потолкался на досмотре. И прошел к воротам вылета. У него было время еще выпить кофе, и он не упустил эту возможность.

Глядя на взлетное поле, Горденко маленькими глотками пил свой последний в этом городе капучино и размышлял о том, что ждет его впереди. О том, что было, он вспоминать не хотел. Он перевернул эту страницу. Он улетал от своих воспоминаний вот так, налегке, вся прошлая жизнь уместилась в ручную кладь.

Ему вдруг вспомнилась его любимая со школьных лет книга «Жизнь Клима Самгина»: «Да – был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»[1]

Объявили его рейс. Он взял сумку и пошел в очередь на посадку. С удовольствием отметил, что посадка будет через телескопический трап, и не нужно будет толкаться в холодном автобусе.

Две красивые молодые стюардессы встретили его фирменными улыбками, состоящими из яркой красной помады на пухлых губах, белоснежных зубов и дежурного гостеприимства.

– Ваше место 17F.

– Благодарю, – улыбнулся в ответ Горденко.

Проследовав к своему месту, он с удивлением увидел, что его кресло у окна занято красивой блондинкой с ярким здоровым румянцем на щеках, какой бывает только у настоящих сибирячек.

– Добрый вечер, красивая незнакомка. Боюсь, вы заняли мое место, – вкрадчиво сказал Горденко, склонившись к ее уху.

Девушка растерянно улыбнулась, заглянула в посадочный талон и воскликнула:

– Ой, я все напутала. Мое место 17E, простите, пожалуйста.

Она начала было подниматься с кресла, но Горденко ее остановил:

– Сидите-сидите, я, с вашего позволения, займу ваше местечко, закрою вас, так сказать, от всего салона, чтобы вас окружали только небо и я. А вам для этого всего лишь нужно назвать мне свое прекрасное имя.

– Меня зовут Ева, – она улыбнулась Горденко широкой искренней улыбкой.

– Прекрасное имя, манящее, как первородный грех. А я Илья.

– Мне тоже приятно, – Ева немного покраснела и опустила глаза. – Вы в командировку летите или домой?

– Какие могут быть «вы»?! Только «ты», ведь впереди у нас целых 4 часа самого приятного в моей жизни полета.

– Согласна, – радостно закивала девушка.

– Отвечая на твой вопрос: и в командировку, и домой одновременно. Переезжаю в Новосибирск по работе.

– Ого! Вот это здорово!

– Ну, что, кажется, взлетаем, – сказал Горденко, склонившись к иллюминатору так, чтобы быть максимально близко к Еве.

– Да! – ее огромные серые глаза смотрели на мелькающую взлетную полосу. – Мне немного страшно.

– А ты держись за меня. Будет не страшно.

Горденко протянул ей свою руку, и Ева робко сжала ее в своей трепещущей ладони. Он почувствовал нежность ее кожи, легкую девичью дрожь, и ему не хотелось отпускать Еву. Они разжали руки только тогда, когда самолет набрал высоту, и в салоне снова включился свет.

– Расскажи о себе, Ева. Куда летишь? Чем занимаешься в жизни?

– Я лечу домой. Мне 24 года. Я получила диплом магистра экономики.

– Поздравляю! А специализация какая?

– Финансовый инжиниринг.

– Умничка! Ты рада?

– Мне кажется, мои родители рады за меня даже больше, чем я сама.

– Любимица мамы и папы, значит?

– Есть такое.

– И что планируешь делать дальше?

– Папа устроит меня в свою фирму. Сначала буду финансовым аналитиком, но папа готовит меня на должность директора по финансам.

– Ого! Серьезно! Ты, оказывается, девочка непростая, – улыбнулся Горденко.

– Ага! – шутливо задрав нос, ответила Ева, а затем, внимательно посмотрев на Горденко, с любопытством спросила: – Ну а ты о себе не хочешь рассказать?

– Я, знаешь ли, тоже не лыком шит. Бизнесмен в сфере строительства. Вот теперь еду покорять просторы Сибири и расширять сферу бизнеса в области металлообработки!

Горденко с удовольствием отмечал, что его слова производят на Еву сильное впечатление. Она смотрела на него с восторгом, по-детски немного приоткрыв рот.

– Но вот только есть у меня одна проблема.

– Какая? – спохватилась Ева.

– Я совсем не знаю Новосибирск, и мне нужен хороший гид из местных. Не согласишься ли ты показать мне свой родной город во всей красе?

Счастливые лучики озарили уже почти влюбленные глаза девушки.

– С удовольствием! – воскликнула она.

Горденко не сводил с нее пристальный взгляд с довольным прищуром. Так смотрит хищник на свою добычу.

Самолет плавно набирал высоту, за бескрайним небом маячили новые горизонты…

Письмо Альбины

Дорогой Горденко, ты уж прости, но я больше не хочу называть тебя по имени. Для меня твое имя перестало существовать вместе с тобой и моей любовью к тебе. Теперь для меня ты просто человек по фамилии Горденко (как же здорово тебе подходит твоя забавная фамилия).

Почему я пишу тебе это письмо? Наверное, потому, что ты никогда не дал бы мне с тобой поговорить нормально. Разговор о моих обидах закончился бы тем, что ты вывернул бы все так, что я вышла бы из этого разговора, не только не разрешив свои обиды, а еще и с чувством вины и скатившейся до нуля самооценкой (у тебя просто дар обвинять людей, у которых тебе следовало бы просить прощения). Поэтому я решила написать тебе это письмо. Оно будет длинным, у меня есть много невысказанного, и я хочу, чтобы ты все это знал, хоть мы и расстались. Так что, ты уж прости за много букв.

Прежде всего я хочу сказать, что точно решила разорвать наши отношения. Не оставаться даже друзьями. Даже знакомыми. Если увижу тебя, не дай Бог, я тебе даже не кивну в знак привета. И это не потому, что я злюсь на тебя, а потому, что любое соприкосновение с тобой – это как соприкосновение со жгучим, ядовитым растением, которое оставляет ожоги на коже. Только ты оставляешь ожоги в душе. А я не хочу сгореть. Я хочу жить. У меня так много всего впереди. И я точно знаю одно – чем ты дальше, тем я целее.

На протяжении почти двух лет ты планомерно разрушал меня. Катал на своих безумных качелях. То возвышал до небес, до сбрасывал ниц так, что я разбивалась вдребезги и собирала себя по кусочкам. Я только теперь понимаю, что ты завидовал мне. Завидовал всему, что есть у меня и чего ты лишен – моей семье, моему образованию, моим перспективам, моим друзьям, моим картинам. Ты даже моим победам на соревнованиях завидовал и мстил из зависти.

Наверное, тебе самому было несладко. Ведь зависть – это такое чувство, которое высасывает всю душу похлеще ревности и ненависти. Ты обесценивал все, что у меня было и чем я дорожила в себе. И делал это очень искусно.

Я никогда не забуду твое лицо, когда ты отказался есть приготовленный мной ужин, – полное брезгливости и отчуждения. Ты видел, как я расстраиваюсь, видел мои слезы, и я только сейчас понимаю, как это тебя подпитывало.

Помню, как тебя перекосило, когда ты увидел мою картину «Трамвай под дождем». Как ты нарочно делал вид, что всего лишь выражаешь свое мнение, а на деле просто ненавидел меня за то, что у меня есть талант, которого у тебя нет. Мне кое-кто рассказал, что в детстве ты мечтал стать известным художником. Но твоя мать смеялась над твоими рисунками. Ни за что не поверишь, кто мне об этом рассказал (с ней ты был явно более искренним, чем со мной, со мной ты так не откровенничал). Жаль, в письме нельзя выдержать театральную паузу. Итак, об этом мне рассказала… па-ба-ба-бам… Вика!

Да, я на днях встречалась с Викой. Твоей бывшей. Удивлен? Эта девушка не выходила у меня из головы с тех пор, как (видимо, чтобы набить себе цену) ты рассказал о том, что она из-за любви к тебе лечила депрессию. А когда я поняла, что тоже близка к чему-то подобному, я решила ее разыскать. Найти ее оказалось несложно. Я всего лишь посмотрела в твоих социальных сетях, какая из твоих знакомых Вик перестала лайкать твои фото ровно два года назад. Я та еще сыщица, ты же знаешь. Папа мне всегда говорил, что во мне умер хороший детектив – найду что и кого угодно где угодно. Вот и с Викой я попала в точку с первого раза.

Она согласилась со мной встретиться, и то, что я услышала от нее, повергло меня в шок. Со мной, оказывается, ты еще по лайту поступал, а то, что сделал с этой бедной девочкой, по уровню своей жестокости не укладывается даже в голове. Как ты обманывал ее, как строил с ней планы на жизнь, заведомо зная, что вводишь ее в заблуждение, а человек ведь ждал, как-то жизнь свою под это подстраивал, верил тебе. А эти трусы на сушилке, чтобы она думала, что ты съехал от жены и живешь в съемной квартире, – это же вообще зашквар, Горденко. И в этом прям весь ты и есть. Конечно, все это было бы смешно, если бы не было так грустно. И как ты виртуозно сделал ее во всем виноватой, когда, поджав хвост, сбегал к своей жене, с которой и не думал разводиться. Но Жанна-то молодец. Единственная женщина, которая дала тебе хорошего пендаля за всех нас. Мы с Викой посмеялись от души, когда она мне это рассказывала. Как же классно Жанна выставила тебя за дверь, и как ты смешно потом, как побитая собака, пытался вернуться к Вике. Какой же ты все-таки жалкий, Горденко.

А каким идеальным ты казался вначале. Ведь я думала даже, что ты мне снишься. Так я по-женски была с тобой счастлива в первые несколько месяцев нашего знакомства. Как восхищенно ты смотрел на меня. Как обнимал, засыпая. Я помню, как ты прижал меня к себе, и сказал, что никому меня не отдашь, что любишь меня до умопомрачения, что ты никогда не причинишь мне боли, что защитишь от всего плохого, что мы созданы друг для друга, и никто другой не поймет меня так, как понимаешь ты. Сказать, что я, слыша слова, которые всегда мечтала услышать от любимого мужчины, была на седьмом небе от счастья – ничего не сказать. А как ты сказал мне однажды, что еще покажешь, как умеешь любить? Показал… Нечего сказать.

Разве могла я знать в тот момент, что все, что ты во мне действительно очень зорко видишь, тонко понимаешь и чувствуешь, будешь использовать против меня, когда по одним только тебе ведомым причинам начнешь меня изводить?

И ведь ладно бы отпустил меня, разорвал со мной отношения, так нет же. Как только я отдалялась от тебя, зализывая раны после очередной обиды, ты тут же настойчиво пытался меня вернуть, а как только я снова растворялась в тебе, давала тебе понять, как сильно привязана к тебе, ты сразу наносил очередной удар.

Я до сих пор думаю, что ты нарочно оставил у меня телефон, чтобы я прочитала все твои грязные переписки с твоими женщинами с пониженной социальной ответственностью. Чтобы окончательно сбросить меня с небес на землю. Чтобы потом смотреть, как мне больно, как разбита вдребезги та, кому ты так завидовал. Как бы там ни было, специально или нет ты забыл этот телефон – все это омерзительно. Как ты вообще мог так опуститься? Всю эту грязь принести в наши отношения? Прошло две недели, как я узнала об этом, а у меня до сих пор начинается истерика, когда я вспоминаю о том, что в те самые минуты, когда я готовила тебе сюрприз в Анталье – выбирала и покупала галстук, заказывала ужин в номер, придумывала, как встретить тебя, – ты в это время кувыркался в постели с какой-то страшной, грязной бабой. А потом еще приехал и завалился в нашу кровать. Хорошо хоть, что душ принял. Ты себя вообще как при этом чувствовал? Каково тебе было смотреть мне в глаза? Ты знаешь, я тут пыталась вспомнить, когда ты чувствовал себя виноватым, когда ты искренне просил прощения. И поняла, что никогда. Никогда, Горденко! У тебя чувство стыда отсутствует как таковое. Это, наверное, какая-то болезнь. Тебя нельзя подпускать к хорошим людям. И отношения ты можешь строить только сиюминутные, как с этими дешевыми девками из твоего телефона.

Я тут пересматривала старые фотографии и вспоминала, какой я была до тебя. И ужаснулась, насколько сильно изменилась, как планомерно и страшно катилась на самое дно. Даже по фото видно, как сияли мои глаза тогда, какая широкая была улыбка, и как погас мой взгляд теперь. Ты за два года превратил меня в ходячего мертвеца. До тебя у меня было столько планов, я хотела весь мир объездить, я хотела после магистратуры по экономике пойти и выучиться на дизайнера. Но все перечеркнул тот вечер, когда отмечали мой диплом, когда ты проходил все время с кислой миной, когда буквально каждый меня спросил, что́ с моим мужчиной, и вечер был безнадежно испорчен. Я у тебя миллион раз тогда спросила, что с тобой, но ты весь вечер отмахивался, говоря, что ничего, и в то же время всем своим видом показывая обратное, а потом сбежал и устроил мне игнор, который чуть с ума меня не свел, а когда я приехала к тебе, выдал мне тираду о том, как ты себя отвратительно чувствуешь из-за того, что у тебя нет высшего образования. И тогда я неожиданно для себя испытала вину за то, что получила диплом. А он ведь мне не с неба упал. Я ведь училась, и учеба давалась нелегко. Я его заработала и вместо того, чтобы гордиться, стыдилась этого. Я тут же тебе начала говорить, что этот диплом ничего не значит, что я особо и не старалась, что он мне ничего не дает. Вот как ты умеешь все перевернуть. И, конечно, все мои идеи пойти учиться еще и на дизайн были перечеркнуты.

С какого-то момента я точно так же начала стыдиться своих возможностей, того, что я обеспеченная девушка, что у меня есть перспективы. Я начала испытывать чувство вины за то, что у меня есть друзья, а у тебя – нет, за то, что я побеждаю на соревнованиях, а ты – нет, что я пишу картины, а ты не умеешь рисовать. В конце концов, я отказалась от своих планов на новое образование, разорвала отношения со многими друзьями. Я даже конный клуб забросила, потому что тебя коробили мои победы. Я уже несколько месяцев не могу закончить картину, потому что нет вдохновения. Потому что ты убил мое вдохновение.

Я всегда верила, что когда любишь кого-то, то он становится сильнее на целого тебя. Ты говорил, что любишь меня. А я только слабела. Я совсем себя потеряла рядом с тобой. Я как будто утратила ориентир в жизни и бесцельно вращаюсь, как юла, без вектора, просто по кругу, растрачивая силы и энергию в пустоту. Зато ты становишься сильнее и увереннее с каждым днем. Тут, кажется, очевидно, кто из нас кого любил. Я любила тебя. А ты… Ты тоже любил… себя…

Ты не раз спрашивал меня, почему я не ухожу от тебя, раз ты такой плохой (это всегда было твоим коронным вопросом, когда тебе нечего было сказать в свое оправдание). Но ты не давал мне уйти. Ты держал меня словно в тисках и, как только я начинала чувствовать охлаждение к тебе, тут же это замечал, схватывал на лету и становился тем прежним, который умел сделать меня счастливой. Твои тиски сжимались. Ты знал мои слабые стороны, ты умел найти ко мне подход. Ты знал, как меня удержать. И как только риск того, что я уйду от тебя, исчезал, как только я снова расслаблялась, ты наносил новый удар по моей самооценке. Ты возводил меня на пьедестал и каждый раз так жестоко скидывал оттуда, наслаждаясь моим падением. Потом снова подавал мне руку, снова возводил на пьедестал и снова сбрасывал. Похоже, это был твой способ самоутверждаться.

Но теперь все кончено. Я ни за что к тебе не вернусь. С сентября я пойду учиться на дизайнера. Я уже выбрала вуз. Вчера я закончила свою картину в студии, а завтра поеду в клуб, буду кормить морковкой моих копытных любимок и готовиться к соревнованию, которое будет в июне. Ты даже не представляешь, насколько мне лучше. Я даже дышать стала свободнее. Как будто я висела над пропастью, содрала в кровь пальцы, потеряла все силы, но выкарабкалась и теперь стою и чувствую под ногами землю.

Я знаю, у тебя еще будет много всяких интрижек, куча женщин. Но никогда не будет настоящих отношений. Ты не способен на них. Ты абсолютно пустой внутри. В конце концов ты останешься один. А точнее – вдвоем с собственным отражением в зеркале. Не зря же ты повесил в своей спальне зеркало в пол. Ты любишь себя. Слышишь и видишь только себя. Все остальное в этой жизни ты считаешь лишь своим приложением. И меня ты считал своим приложением. Предметной частью твоей жизни, и разве ты мог позволить своему приложению быть лучше тебя хоть в чем-то?

Я больше не хочу анализировать, не хочу разбираться, почему ты такой, что тебя таким сделало. Я просто хочу жить и быть счастливой. И обязательно буду, но только без тебя. На этом все. Прощай!

P.S. И не смей обо мне думать. Я всегда чувствую, когда ты думаешь обо мне. Поэтому не смей.