— Вопрос, конечно, глубоко философский, — медленно, задумчиво ответил Хартрат. — Я с тобой согласен. Доверять менталисту почти невозможно, мне трудно назвать его магию даром. Это, скорее, проклятие — проклятие как для владельца дара, так и для его близких. Как доверять человеку, который способен изменить твою память в любой момент, да так, что ты даже не поймёшь этого, не запомнишь, ведь он способен изменить твою память? — Вот именно, вот именно! — подхватила я. — Арнольд мне вроде нравится, как человек. Мне казалось, что он раскаивается, что он искренний, я правда верила ему. Но когда я увидела, как ты быстро восстанавливаешься вдалеке от Дома Печали, я начала с ужасом осознавать, что Арнольд ведь тоже может также быстро восстанавливаться! А значит, его магия сейчас тоже может подчинять нас и контролировать, как ему вздумается! — Всё так, Сиара, — мягко ответил Эйдан. — Всё так. Жить с даром менталиста очень трудно, как и жить рядом с человеком, обладающим таким даром. Это почти невозможно и сводит с ума, доводит до паранойи, разрушает семьи. И, например, по семье Арнольда Кайрлоу это прекрасно видно. Его близкие не справились с его даром, заставили его применять его так злобно, что парень возненавидел сам себя. Ведь пока мы с ним лежали в Доме Печали, он изливал мне душу и неоднократно, и я часами слушал о том, что творилось в его семье. Хартрат замолчал и отпил чай из чашки, стоявшей между нашими креслами-кроватями. Посмотрел на детей и с улыбкой кивнул на какой-то оклик Кайла посмотреть, как сын кувыркается. — Отец Арнольда — настоящей чудовище. Трусливое и бездушное, — мрачно продолжил Эйдан. — Он не смог справиться с магией, полученной его сыном, и выбрал самую простую стратегию воспитания: он обвинил и заклеймил абсолютным злом своего младшего сына. Он понимал, что если сын вырастет уверенным в себе человеком, то в этом случае Арнольд будет использовать магию так, как захочется ему, и никто не сможет его контролировать. Потому вместо того, чтобы пытаться воспитать из сына достойного мага, он решил сделать из него себе оружие, с помощью которого добился осуществления своих планов. Эйдан снова замолчал, и на его лице проступила горькая усмешка. Кажется, он искренне переживал за Арнольда. Это говорит о том, что в данный момент, по крайней мере, Хартрат явно сочувствует молодому генералу. — Притом трус Кайрлоу-старший даже не сам сел на престол, что смешно, — с презрением процедил Эйдан. — Хотя с таким сыном он бы мог сделать всё, что хотел! Но и тут он испугался взять на себя ответственность в случае, если задумка не удастся, и посадил на престол друга, чтобы наверняка в случае провала не самому отвечать. Он издевался над Арнольдом с малых лет, который был во всём постоянно виноват и абсолютно не уверен в том, что достоин любви и похвалы. Его теперешняя показная бравада, саркастичность и напускная смелость — на самом деле это не заживающие глубокие язвы уязвлённого, неуверенного, недолюбленного ребёнка. — Ты так думаешь? — осторожно спросила я. — Абсолютно уверен, — кивнул Эйдан. — Его отец был с ним крайне жесток. Старший брат был не лучше, если что. Он перенял тактику отца, повторял жестокое и бесчеловечное отношение к младшему брату. Понятно, что за содеянное в детстве винить старшего брата трудно. Кто из детей может сказать: «Нет, папа, это несправедливо, вы должны любить Арнольда так же, как меня»? Но его старший брат давно уже взрослый мужик, который, в том числе, издевается над своей женой и заставлял Арнольда менять ей память о происходящем. Та бедняжка уже в сумасшедший дом угодила, если я всё правильно понял. Они просто использовали девочку и вышвырнули, выставив сумасшедшей. Арнольд за это тоже чувствует жуткую вину, и, я думаю, после решения нашей проблемы займётся этим делом. — Он мог всего этого не делать, — тихо проговорила я. — Мог же? Он же тоже взрослый уже? — Не подумай, что я тебя сейчас буду в чём-то обвинять, — мягко ответил Хартрат. — Но вот давай подумаем. Мы боимся, что Арнольд нам что-то внушил, и потому мы не можем адекватно судить о происходящем и во всё сомневаемся, так? Сколько времени прошло с тех пор, как мы всё узнали, Сиара? Сутки. Он жил во лжи и унижении двадцать пять лет. Как ты думаешь, легко ли ЕМУ было остановиться и вынырнуть из этого? Отец с пяти лет заставлял его менять память окружающим по своему приказу. Он сломал его ещё в детстве. — Ну… ладно. А почему он тебе раньше не сказал, пока вы в Доме Печали были? — возразила я. — Думаю, он не сделал этого раньше, потому что тоже понимал: я могу и буду в нём сомневаться, как сомневаешься сейчас ты, — пожал плечами Хартрат. — Хотя лучше спросить у него. Но думаю, он понимал, что, не имея какого-либо средства подтверждения своих слов, ему будет трудно заставить меня поверить в его искренность. Он понимал это и делился со мной своей болью, не осмеливаясь рассказать правду до конца, но медленно пытаясь объяснять причины. Потому что, узнай я всё это до того, как появилась ты, я думаю, я бы даже в коляске попытался придушить урода, сотворившего с моей семьёй такое. — А почему не попытался сейчас? — нахмурилась я. — Потому что способ проверки его слов мне прекрасно известен, — с улыбкой ответил Хартрат. — И потому я уверен в его искренности. — И какой же это способ?!