К весне снег исчез не сразу.

Сначала он превратился в серые сугробы у корпусов, потом в тяжёлую воду, которая стояла на дорожках и просачивалась в обувь. Ещё несколько недель люди носили зимние куртки, хотя солнце уже отражалось в окнах и заставляло щуриться.

Потом однажды утром я вышла из общежития и почувствовала запах мокрой земли.

Не снега.

Не реагентов.

Земли.

С зимнего бала прошло почти четыре месяца.

За это время университет успел несколько раз заявить, что «ситуация находится под контролем», создать три комиссии, распустить две рабочие группы и выпустить правила цифровой безопасности, написанные так, словно до «Исповедальни» никто не знал, что нельзя красть чужие переписки.

Дениса отчислили.

Не на следующий день после бала и не сразу после его признания. Внутреннее разбирательство длилось почти два месяца. Его адвокаты требовали экспертиз, оспаривали подлинность голосового сообщения и утверждали, что доступ к каналу имели десятки людей, а значит, одного администратора определить невозможно.

Экспертиза подтвердила, что голос на записи принадлежит Денису.

Файл с условиями ставки был создан с его учётной записи.

Поддельный чек обнаружили не только в архиве, но и в переписке с Сергеем Беловым. В ней Денис просил изменить сумму и номер операции так, чтобы Тимур не заметил разницы.

Сергей сначала отрицал всё.

Потом признал, что получал деньги за техническое ведение канала, покупал материалы у студентов и помогал обходить блокировки. Он продолжал называть себя исполнителем, который не принимал решений, однако именно с его устройств входили в аккаунт Жени и скачивали часть материалов из лаборатории.

Софья Соколова утверждала, что её компания проводила рекламные платежи и не знала, на что они расходовались. Её временно отстранили от работы в фонде, а финансовые документы передали внешним юристам.

Никто ещё не сел в тюрьму.

Никому не вынесли окончательного приговора.

Кирилл постоянно напоминал, что внутреннее решение университета и юридическая ответственность — разные процессы. Финансовые нарушения, незаконный сбор ставок, доступ к личным данным и присвоение денег продолжали проверять отдельно.

Это раздражало людей.

После бала многие ожидали красивой развязки: Дениса должны были немедленно увести в наручниках, канал — исчезнуть, а все украденные фотографии и записи — раствориться в интернете.

Ничего не растворилось.

«Исповедальня» перестала обновляться через несколько дней после бала. Основной аккаунт заблокировали, бот тотализатора отключили, платёжные формы закрыли. Но копии постов оставались в студенческих чатах, на чужих страницах и в сохранённых видео.

Иногда старые записи снова всплывали.

Кто-нибудь находил ролик с кофе и публиковал с подписью:

Вот с чего всё началось.

Или вырезал фрагмент моего голосового:

Я начала в него влюбляться.

Теперь под такими публикациями часто появлялись комментарии:

Это украденная запись. Удалите.

Не всегда.

Но чаще, чем раньше.

Пожалуй, это было главным изменением.

Люди не стали добрее за одну ночь. Не перестали любить сплетни, снимать конфликты и пересылать чужие сообщения. Они просто больше не могли делать вид, что не понимают последствий.

Некоторые всё равно делали.

Но теперь им отвечали.

Грант мне сохранили.

Заседание комиссии прошло через неделю после бала. В кабинете снова сидели те же люди, только разговаривали уже иначе.

Никто не спрашивал, когда именно я начала испытывать чувства к Тимуру.

Никто не предлагал отложить проект ради моей безопасности.

Комиссия признала, что условия гранта стали невыполнимыми из-за решений самой администрации. Период отстранения засчитали как вынужденный простой, а мне вернули доступ в медиалабораторию.

Не сразу ко всему оборудованию.

После утечек систему полностью перестроили. Серверы заменили, доступ разделили, камеры больше не могли автоматически сохранять звук без заметного предупреждения. В лаборатории появились журналы входа, двухфакторная авторизация и правило: никакая личная запись не хранится без письменного согласия участников.

Максим остался работать со мной.

Первые несколько дней мы почти не разговаривали. Он чувствовал вину за то, что занял моё место, хотя решение принимал не он.

Потом однажды принёс два кофе и сказал:

— Этот не от Орлова.

— Тогда можно.

— На всякий случай чек сохранил.

После этого стало легче.

Ирина Валерьевна вернула мне роль ведущей. Но я отказалась продолжать проект в прежнем формате.

Лебедев предложил заключительный выпуск под названием:

«История любви, победившей ставку».

Я думала, что он шутит.

Он не шутил.

— Это даст огромный охват, — объяснил он. — Аудитории нужен эмоциональный финал.

— Финал чего?

— Вашей истории с Тимуром.

— У нас нет публичной истории с Тимуром.

— Алиса, голосовые слышали миллионы.

— Их украли.

— Именно поэтому можно вернуть вам контроль над повествованием.

— Превратив травлю в рекламу романтических отношений?

Лебедев долго объяснял, что любовь может стать «позитивной точкой выхода», что аудитории важна надежда и что история, завершившаяся примирением, поможет университету восстановить репутацию.

Я отказалась.

В итоговом выпуске Тимура почти не было.

Не потому, что я хотела стереть его участие.

Наоборот.

Мы показали его признание, отказ от ставки и слова о собственной ответственности. Но выпуск не заканчивался поцелуем, свиданием или вопросом, выбрали ли мы друг друга.

Он назывался:

«Кто отвечает за чужое унижение?»

В нём говорили Лиза, люди из старых публикаций, студенты, которые продавали информацию, и те, кто делал ставки. Один парень согласился показать лицо и признать, что перевёл двадцать тысяч на моё признание, потому что считал происходящее игрой.

— Я не думал, что причиняю вред, — сказал он перед камерой.

— Почему? — спросила я.

— Потому что тебя не знал.

— Если не знаешь человека, его не может ранить?

Парень опустил взгляд.

— Сейчас понимаю, что может.

Мы не делали его главным злодеем.

Это было бы слишком удобно.

Проект показывал, что канал держался не только на Денисе, Сергее и людях, которые управляли платежами. Он держался на тысячах маленьких решений.

Снять.

Переслать.

Посмеяться.

Поставить деньги.

Решить, что человек на экране не совсем настоящий.

Именно поэтому в последнем выпуске не было романтической музыки.

Не было кадра, где Тимур защищает меня возле корпуса.

Не было обрезанной фразы «она моя».

Не было даже видео с зимнего бала, где мы стояли рядом на сцене.

В финале камера показывала пустую медиалабораторию.

Мой голос говорил:

— Публичное унижение редко создаёт один человек. Обычно один начинает, другой снимает, третий пересылает, четвёртый платит, пятый смотрит и говорит, что не имеет отношения. Ответственность начинается в момент, когда каждый перестаёт считать себя всего лишь зрителем.

Выпуск досмотрели не все.

Он набрал меньше просмотров, чем мой поцелуй, которого никто не увидел, но все обсуждали.

Меньше, чем украденные голосовые.

Меньше, чем публичное разоблачение Дениса.

Лебедев назвал результат умеренным.

Я считала его честным.

На защите проекта комиссия поставила мне высшую оценку.

После выступления Марина Павловна спросила:

— Вы считаете, что контроль над собственной историей удалось вернуть?

Я ответила:

— Не полностью.

— Почему?

— Потому что копии остаются. Люди всё ещё помнят не то, что я хочу. Но контроль — это не возможность заставить всех думать правильно. Это возможность самой решить, что я скажу дальше.

Она кивнула.

Мне сохранили грант на следующий семестр.

И предложили возглавить маленькую студенческую группу по цифровой этике.

Я согласилась только после того, как убедилась, что фонд Орловых не будет участвовать в выборе тем и утверждении выпусков.

Александр Викторович официально отказался от влияния на программу до окончания внешней проверки.

Не знаю, сделал ли он это из принципа, страха перед новым скандалом или чувства вины.

Возможно, из всего сразу.

Мама приехала на защиту.

Она сидела в последнем ряду в новой синей кофте и держала телефон двумя руками, хотя я несколько раз просила не снимать.

После защиты подошла, обняла и сказала:

— Ничего не поняла про алгоритмы, но ты была самая умная.

— Там были преподаватели с учёными степенями.

— Они тоже ничего не поняли.

Вечером мы сидели в маленьком кафе возле общежития. Мама долго расспрашивала о гранте, работе и юридическом разбирательстве.

Тимура не упоминала.

Я знала, что вопрос придёт.

Он пришёл после десерта.

— А тот мальчик? — спросила она.

— Какой?

— Не изображай. Высокий, тёмный. Который в хоккей играет.

— Тимур.

— Я знаю имя.

— Тогда зачем называешь мальчиком?

— Для меня все до тридцати мальчики. Где он?

Я помешала чай.

— Не знаю.

— Вы не общаетесь?

— Нет.

— Поссорились?

— Давно.

— Но на балу он тебя защищал.

— Он отвечал за себя.

— Разница?

— Большая.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Ты всё ещё его любишь?

Я поморщилась.

— Почему все считают, что имеют право задавать этот вопрос?

— Я твоя мать.

— Канал тоже считал, что у него особые причины.

Она сразу посерьёзнела.

— Прости.

Мне стало стыдно.

Мама не пыталась превратить мои чувства в контент. Просто беспокоилась.

— Я не знаю, — сказала я. — Наверное, да. Или то, что осталось после всего.

— А он?

— Не спрашивала.

— Почему?

— Потому что ему нужно было научиться оставлять решения мне.

— Научился?

Я вспомнила наши последние сообщения перед балом.

Тебе нужна помощь?

Нет.

Хорошо. Если передумаешь, скажи.

Потом сцену.

Его слова:

Это её решение.

И то, как он ушёл, не попросив выбрать.

— Похоже, — ответила я.

— Тогда почему вы не вместе?

— Потому что понимание одной вещи не исправляет всё остальное.

Мама медленно кивнула.

— Правильно.

— Ты не будешь убеждать меня простить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что прощение, на которое тебя уговорили, ничего не стоит.

Она отпила чай.

— Но и наказание, которое продолжаешь только из страха перед собственной слабостью, тоже не очень полезно.

— Я его не наказываю.

— Тогда хорошо.

Она больше не спрашивала.

Но фраза осталась.

Я действительно не хотела наказывать Тимура.

Не ждала, что он будет месяцами страдать, чтобы заслужить моё внимание.

Я просто не знала, можно ли построить что-то настоящее на месте, где всё началось со ставки.

Тимур прошёл дисциплинарный срок.

Его отстранили от трёх матчей за участие в пари и нарушение командного кодекса. После возвращения он играл в основном составе, но без капитанской повязки.

Новым капитаном окончательно выбрали Егора.

Тимур не оспаривал.

Не просил тренера пересмотреть решение.

Не обращался к отцу.

По крайней мере, так говорил Егор, когда однажды пришёл в медиалабораторию записывать комментарий для спортивного выпуска.

— Он вообще теперь не любит, когда кто-то звонит за него, — сказал Егор.

— Я не спрашивала.

— Знаю.

— Тогда зачем рассказываешь?

— Не знаю. Привычка вмешиваться.

— Плохая привычка.

— В команде заразная.

Он улыбнулся и больше ничего не добавил.

Тимура я иногда видела.

У арены.

В столовой.

В главном корпусе.

Он не подходил.

Не устраивал случайных встреч, хотя раньше наверняка нашёл бы десяток способов оказаться рядом.

Один раз мы столкнулись у библиотеки.

Я выходила с книгами, он входил.

Дверь оказалась слишком узкой, чтобы пройти одновременно.

Тимур остановился и отступил.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Как проект?

— Защита через неделю.

— Удачи.

— Спасибо.

Он придержал дверь.

Я вышла.

Всё.

Ни вопроса о встрече.

Ни попытки продолжить разговор.

Я прошла половину коридора и обернулась.

Тимур уже поднимался по лестнице.

Не смотрел вслед.

В тот день я впервые подумала, что он может действительно уйти из моей жизни.

Не из гордости.

Не чтобы заставить меня догонять.

Потому что я попросила.

Эта мысль оказалась страшнее, чем я ожидала.

Но я не написала.

Мне нужно было понять, хочу ли вернуть именно его или просто не выношу, когда человек перестаёт добиваться.

Слишком долго вокруг меня существовала история, в которой чужое желание определяло мою ценность. Тимур хотел получить признание — значит, я была интересной. Он отказался от ставки — значит, важной. Он ушёл — и внутри сразу возник страх стать ненужной.

Я не хотела строить отношения на этом страхе.

Поэтому ждала.

Не его следующего поступка.

Своего ответа.

После возвращения в команду Тимур начал тренировать подростков.

Я узнала случайно.

Медиалаборатория снимала материал о городской спортивной программе. Максим открыл список секций, и я увидела:

Хоккейная группа 13–15 лет. Тренер-волонтёр: Тимур Александрович Орлов.

— Он теперь тренер? — спросила я.

Максим посмотрел на экран.

— По субботам.

— Давно?

— С января.

С января.

Почти сразу после бала.

— Почему?

— Не знаю. Егор говорил, команда обязалась провести программу по цифровой безопасности и спортивной этике. Тимур взял младшую группу.

— Это наказание?

— Нет. Дисциплинарная комиссия назначила общественные часы, но он их уже закрыл. Здесь добровольно.

Я могла бы попросить отправить меня на съёмку.

Не попросила.

Материал делал другой студент.

После публикации я всё-таки посмотрела.

На видео Тимур стоял у борта в простой тренировочной куртке. Подростки катались, падали, толкались и пытались выглядеть взрослее.

Один мальчик не попал по шайбе и зло ударил клюшкой по льду.

Тимур подъехал.

Я ожидала увидеть привычного капитана: короткое замечание, требование собраться, приказ повторить.

Вместо этого он сказал:

— Злиться можно. Решать за клюшку, куда она полетит, нельзя. Подними и попробуй ещё раз.

Мальчик что-то ответил.

Тимур выслушал.

Потом показал движение медленнее.

Без камеры рядом он, возможно, был таким же.

Или учился.

Я пересмотрела фрагмент дважды.

Потом закрыла.

Не поставила реакцию.

Александр Орлов публично признал отцовство Дениса через три недели после бала.

Не в интервью.

В официальном письменном заявлении.

Он сообщил, что много лет скрывал правду о рождении сына, считая это способом защитить семьи, но на деле лишил Дениса права знать собственное происхождение. При этом отдельно подчеркнул: семейная ложь не отменяет ответственности Дениса за канал и финансовую систему.

Тимур не комментировал.

В деловых новостях писали о конфликте внутри группы компаний. Обсуждали наследство, доли и возможное перераспределение активов. Некоторые журналисты пытались связать происхождение Дениса с фондом и ставкой.

Я не читала большую часть материалов.

Эта история не принадлежала мне.

Однажды Александр Орлов прислал короткое письмо.

Не через секретаря.

На обычную электронную почту.

Алиса Сергеевна, я хотел сообщить, что предложение о соглашении окончательно отозвано. Вы были правы: помощь, условием которой является удобная версия событий, не является помощью. Я не прошу ответа.

Я ответила через два дня:

Спасибо, что сообщили.

Больше мы не общались.

Не знаю, восстановились ли его отношения с Тимуром.

В университете иногда говорили, что Тимур съехал из семейной квартиры. Другие утверждали, что отец продолжает оплачивать ему всё. Третьи знали точную сумму его нового контракта, хотя никто не видел документов.

Раньше я бы начала проверять.

Теперь решила, что если Тимур захочет рассказать, расскажет сам.

После защиты прошло ещё две недели.

Начались зачёты. Кофейня снова заполнилась студентами, которые пытались выучить семестр за один вечер. Лера ругалась на кофемашину, управляющая требовала предлагать десерты к каждому заказу, а я впервые за долгое время чувствовала себя просто человеком на смене.

Не отличницей из ставки.

Не девушкой капитана.

Не жертвой канала.

Алисой, которая готовила кофе, училась, писала по ночам и никак не могла придумать хороший финал для нового рассказа.

В пятницу я работала до закрытия.

За окнами шёл тёплый весенний дождь. Посетителей почти не осталось. Лера считала кассу, я протирала стойку.

В десять минут одиннадцатого открылась дверь.

Я не подняла голову сразу.

— Кухня закрыта, — сказала я. — Напитки можно заказать ещё десять минут.

— Большой американо. Без сахара.

Я замерла.

Голос узнала раньше, чем успела посмотреть.

Тимур стоял у кассы.

На нём была тёмная куртка без университетской эмблемы, джинсы и простая серая футболка. Волосы от дождя намокли. Никакой спортивной сумки, команды или дорогого пальто.

Он выглядел почти так же, как в первый вечер.

Только без капитанской нашивки.

И без уверенности человека, который уже решил, чем закончится разговор.

Лера посмотрела на меня.

Потом на Тимура.

— Я проверю склад, — сказала она.

— Ты пять минут назад проверяла, — ответила я.

— Проверю лучше.

Она исчезла в подсобке.

Тимур достал карту.

— Четыреста пятьдесят, — сказала я.

— Подорожало.

— Инфляция.

— Или личная наценка?

— Не льсти себе.

Он приложил карту.

Я поставила стакан под кофемашину.

Руки не дрожали, но каждое движение вдруг стало слишком заметным. Звук зёрен, шипение воды, щелчок крышки.

Я поставила американо перед ним.

— Осторожно, горячий.

— Учту прошлый опыт.

— Куртку отстирал?

— Ту больше не ношу.

— Почему?

— Пахла карамелью.

— Ты говорил, что не хочешь избавляться.

— Передумал.

Я кивнула.

Правильный ответ.

Не романтический.

Не попытка превратить пятно в символ.

Просто передумал.

Тимур взял стакан, но не ушёл.

— Ты случайно оказался рядом? — спросила я.

— Нет.

— Следил за расписанием?

— Оно больше не опубликовано.

— Можно спросить у Леры.

— Не спрашивал.

— Тогда откуда знал, что я здесь?

— Не знал. Пришёл в пятницу перед закрытием, потому что раньше ты часто работала в это время. Если бы тебя не было, ушёл бы.

— И пришёл бы ещё раз?

Тимур задумался.

— Возможно. Но не подстраивал бы встречу иначе.

— Очень тонкая разница.

— Для меня теперь нет.

Я опёрлась ладонями о стойку.

— Зачем пришёл?

Он посмотрел на стакан.

Потом на меня.

— Позвать тебя на свидание.

Я не ожидала настолько прямого ответа.

— Спустя четыре месяца?

— Да.

— Почему сейчас?

— Потому что ты закончила проект.

— И?

— Пока он шёл, любое моё появление могло выглядеть как попытка повлиять.

— А после защиты уже нет?

— Может выглядеть. Но я не использую команду, фонд или университет.

— Только память о моём расписании.

— Да.

Он не оправдывался.

— Ты хочешь попросить прощения? — спросила я.

— Уже просил.

— Хочешь вернуть отношения?

— У нас не было отношений, которые можно вернуть.

Ответ оказался точным.

И немного болезненным.

— Тогда что именно ты предлагаешь?

— Одно обычное свидание.

— Что для тебя обычное?

— Место выбираешь ты. Время тоже. Добираемся отдельно, если захочешь. Никаких подарков и сюрпризов.

— Ты подготовился.

— Было время.

— И что будет после?

— Ты решишь, хочешь ли второе.

— А ты?

— Я уже решил, что хочу.

— Очень удобно.

— Но моё решение не обязывает тебя.

Мы смотрели друг на друга через ту же стойку, за которой началась ставка.

Тогда Тимур пришёл с командой, уверенностью и полумиллионом, который мог позволить себе потерять ради самолюбия.

Теперь стоял один.

Не обещал, что добьётся.

Не говорил «пока», когда я могла отказать.

Не пытался доказать, что заслужил.

Просто просил.

— Почему ты не писал? — спросила я.

— Ты сказала оставить тебя в покое.

— После бала могла передумать.

— Могла.

— И ты ждал, что я напишу?

— Нет.

— Совсем?

Тимур помолчал.

— Надеялся.

— Разница?

— Ждать — значит считать, что ты должна. Надеяться можно без требований.

Я почувствовала, как в груди становится тесно.

Он действительно учился.

Не ради красивой сцены.

Четыре месяца никто не следил за каждым его словом. Канал не публиковал реакции. Я не награждала правильное поведение поцелуями.

Он мог давно решить, что достаточно пострадал.

Не решил.

— Ты тренируешь подростков, — сказала я.

— Кто рассказал?

— Увидела в выпуске.

— Понравилось?

— Ты хочешь похвалу?

— Нет. Интересно.

— Понравилось.

— Спасибо.

— Почему начал?

Тимур отпил кофе.

Поморщился.

Американо он, кажется, до сих пор не любил.

— После комиссии тренер попросил провести несколько занятий, — сказал он. — Я согласился из-за дисциплинарных часов. Потом остался.

— Почему?

— Они напоминают команду до того, как взрослые научат скрывать ошибки.

— Красиво.

— На самом деле они просто орут, дерутся и постоянно пытаются впечатлить друг друга.

— Ещё больше похоже на команду.

Он улыбнулся.

— Да.

— Ты всё ещё хочешь быть капитаном?

— Хочу.

— Но отказался.

— Потому что хотеть недостаточно.

— Егор справляется?

— Хорошо.

— Тебя это злит?

— Иногда.

— Завидуешь?

— Иногда.

— И ничего не делаешь?

— Тренируюсь лучше.

— Очень зрелый способ.

— Сам удивляюсь.

Я тоже улыбнулась.

Лера выглянула из подсобки, увидела нас и снова скрылась.

Тимур поставил стакан.

— Ты можешь сказать нет.

— Знаю.

— И я уйду.

— Знаю.

— Не приду завтра с цветами.

— Хорошо.

— Не попрошу Женю убедить.

— Она бы отказалась.

— Не уверен.

— Я уверена.

Он кивнул.

— Тогда ответ?

Я могла согласиться сразу.

Хотела.

Наверное, ещё с той встречи в библиотеке. Возможно, с зимнего бала. Или с момента, когда поняла, что Тимур не исчез, а просто уважает мою просьбу.

Но одно свидание не означало, что всё исправлено.

Я не собиралась забывать ставку, вмешательство отца или тот день, когда мой проект отдали другому человеку ради безопасности.

Любовь не должна была превращать память в пустое место.

— У меня есть условия, — сказала я.

— Слушаю.

— Никаких ставок.

— Никогда.

— Не обещай слишком быстро. Я не только про деньги. Никаких споров о том, что ты заставишь меня передумать, полюбить что-то или сделать.

— Хорошо.

— Никаких игр. Если хочешь что-то узнать — спрашиваешь. Не проверяешь реакцию, не провоцируешь, не строишь план, как добиться нужного ответа.

— Хорошо.

— Никаких решений за меня.

— Даже если считаю, что ты ошибаешься?

— Особенно тогда.

Он напрягся, но кивнул.

— Могу сказать, что думаю?

— Можешь.

— Предложить помощь?

— Можешь.

— Один раз?

— Один раз.

— Если откажешься, прекращаю?

— Да.

— Хорошо.

Я продолжила:

— И никакой любви как права собственности.

Тимур смотрел внимательно.

— Объясни.

— Если мы будем вместе, это не значит, что ты получишь право на моё время, друзей, работу, сообщения и решения. Я не становлюсь твоей только потому, что люблю.

— Я понял.

— Не уверен.

— Тогда скажи точнее.

— Я могу выбрать быть рядом. Но принадлежать тебе не буду.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо.

— Слишком легко согласился.

— Нет.

— Что нет?

— Не легко.

Тимур провёл пальцем по краю стакана.

— Мне нравится ощущение, что человек мой. Команда была моей. Место на льду. План. Даже ты в какой-то момент. Не в смысле вещи. Но я действительно думал: если чувствую достаточно сильно, получаю право вмешиваться.

Он посмотрел мне в глаза.

— Не получаю.

— Нет.

— Понимаю.

— А если снова забудешь?

— Скажешь.

— Это не только моя работа.

— Тогда сам остановлюсь. Или уйду, если не смогу.

Ответ был не романтическим.

Не обещанием, что любовь победит привычки.

Тимур признавал: может снова ошибиться.

И ответственность за это не должна целиком лежать на мне.

— Ещё одно условие, — сказала я.

— Какое?

— Я не буду твоей тайной.

Он нахмурился.

— Я не собирался скрывать.

— Но и публичной рекламой не буду.

— Никаких совместных интервью.

— Никаких постов ради репутации.

— Никаких фотографий без согласия.

— Даже если хорошо получилась.

— Особенно если хорошо.

Я кивнула.

— Тогда одно свидание.

Тимур не улыбнулся сразу.

Словно проверял, правильно ли услышал.

— Это да?

— Это согласие на одно свидание.

— Когда?

— Завтра после моей смены.

— Где?

— Придумаю.

— Ты сообщишь?

— Да.

— Хорошо.

Теперь он улыбнулся.

Не широко.

Не победно.

Просто так, как улыбался в лаборатории, когда мы впервые начали работать вместе.

Я обошла стойку.

Тимур сразу стал серьёзнее.

Не двигался.

Не протянул руки.

Четыре месяца назад я поцеловала его, потому что он отказался от ставки.

Сегодня не было ни ставки, ни награды.

Только моё желание.

Я остановилась рядом.

— Ещё не свидание, — предупредила я.

— Понимаю.

— И не прощение всего сразу.

— Знаю.

— Ты больше не мажор?

Тимур задумался.

— Боюсь, экономическое положение не изменилось.

Я рассмеялась.

Он смотрел на меня, но всё ещё не приближался.

— Алиса, — сказал Тимур.

— Что?

— Можно?

Я покачала головой.

На его лице появилось разочарование, которое он сразу попытался скрыть.

— Нельзя? — уточнил он.

— Тебе нельзя.

Я взяла его за куртку и притянула к себе.

Поцеловала первой.

Не осторожно, как в лаборатории.

Не проверяя, что почувствую.

Я уже знала.

Тимур ответил, но не попытался перехватить решение. Его ладони легли мне на талию только после того, как я сама приблизилась.

За стойкой никого не было.

Лера тактично гремела коробками в подсобке.

Последние посетители давно ушли.

Телефоны лежали экраном вниз.

За окнами шёл весенний дождь.

И впервые никто не снимал нас на телефон.