Как мы успели убедиться, искать исторические соответствия фольклорным образам, конечно, можно, однако такие поиски всегда будут приводить к одному и тому же результату – к догадкам и натяжкам разной степени произвольности. Многочисленные попытки «привязать» фольклорный Буян к географическим координатам физического мира служат наглядным тому доказательством.
Надо сказать, в современных реконструкциях «подлинного» Буяна как исторического места очень трудно отделить тот Буян, который описан, пусть бегло и нечетко, в русских заговорах, от Буяна пушкинского из «Сказки о царе Салтане». В отечественной культуре последних полутора столетий образ сказочного острова существует в заметной «тени» творчества Пушкина, что накладывает свой отпечаток на толкования этого образа. Простой пример: в популярных публикациях исправно утверждается, что «чудесный остров с мировой горой – Гиперборея, иначе Буян, о котором писал Пушкин», – располагался там-то и там-то.
Но не так давно отечественные литературоведы решили в поисках Буяна внимательнее изучить историю создания «Сказки о царе Салтане» и пришли к выводу, что Пушкин мог опираться не столько на фольклорные мотивы, сколько на окружавшую его повседневность. Разумеется, общий сюжет сказки следует фольклору, но вот отдельные детали повествования «заимствованы» поэтом из жизни.
Буянами назывались мелкие острова в дельте Невы – Тучков буян, Сельдяной буян и другие, то есть это слово в годы жизни Пушкина было, что называется, на слуху. Причем значение слова «буян» было непонятным даже современникам Пушкина и предыдущему поколению; первый биограф Санкт-Петербурга Андрей Богданов в своем сочинении «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его, с 1703 по 1751 год» (1779) признавался, что «какой ради причины назван Буян в устье Невы, того знать нельзя».
История с бочкой, в которую царевича Гвидона посадили его же бояре, перекликается с полулегендарной историей из юности Петра Первого, изложенной в «Истории России с древнейших времен» Сергея Соловьева (кн. 4, 1895). Эта «городская легенда» вполне могла быть известна Пушкину, изучавшему петровскую эпоху. В России после возвращения Петра из-за границы стали поговаривать, что царя подменили, что вернулся поддельный государь. Тогда, по Соловьеву, «бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья и в тое бочку хотели его положить, и про то уведал стрелец и, прибежав к государю к постеле, говорил: царь государь, изволь встать и выйти, ничего ты не ведаешь, что над тобою чинится, и он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в тое бочку, бросили в море. Люди, враждебные преобразованию, стали распространять слух, что он погиб за границею, а на его место явился немчин: „Это не наш государь, немец, а наш царь в немцах в бочку закован да в море пущен“».
А стремительное строительство Петербурга и петровский запрет строить в центре города дома из дерева могли, согласно рассуждениям исследователей, вдохновить поэта на стихотворный рассказ о том, как город Гвидона на острове возник буквально за одну ночь, и о том, что в этом городе «изоб нет, везде палаты».
Реконструкция выглядит убедительно, хотя, опять-таки, это лишь реконструкция. Она, безусловно, полезна для пушкинистики и небезынтересна, как кажется, для широкого читателя. Во всяком случае, благодаря этой реконструкции мы можем предположить, как работало воображение поэта. Что же касается фольклорного острова Буяна и деятельности коллективного воображения наших предков, нам в отсутствие документальных свидетельств остается только выстраивать цепочки гипотетических доводов по разнообразным косвенным признакам.
Прощаться с Буяном спешить не будем – мы еще вернемся к этому острову, а пока нас ждет иная территория воображаемого пространства, мир обжитой и «приноровленный», как говорили в старину, – мир русских былин.