Мировое древо – универсальное мифопоэтическое понятие, модель и проекция мироздания, растительный «стержень», соединяющий в трехчленной модели все плоскости бытия – небо, землю и подземную область. Это древо можно опознать не только по формуле «от земли до неба», которой оно порой характеризуется в русских заговорах, но и по тем персонажам, которые на нем восседают – или, вспоминая святых Козьму с Демьяном выше, висят.

Скажем, под деревом или на дереве, как и на камне Алатыре, может сидеть Богородица: «В темном лесу стоит кипарис-дерево; под тем кипарисом сидит сама Мать Пресвятая Богородица». У нее в правой руке три прута, одним прутом бьют по сырым лесам, другим – «по мхам, по болотам». От этого «сырые леса сшатаются, мхи-болот сколеблются; разбежатся белые звери горностаи на все четыре стороны», то есть происходит «отмыкание природы».

Либо же на дереве могут оказаться иные значимые существа: «На зеленом на дубу, на девятом на суку там царица Марея и пресвятая Праскавея». Или между двумя кудрявыми рябинами на острове появляется золотая колыбель, в которой лежит младенец (по всей видимости, Христос).

Причем эти существа, связанные с мировым древом, могут быть как благими, так и злыми – например, не святыми, а бесами: «На море на окияне, на острове Буяне стоит баня, возле бани стоит сухая верба. На той вербе семь ветвей, на тех ветвях семьсот чертей».

Иногда вместо людей или бесов на дерево садится птица – орел, «млад ясен сокол», черный ворон; птицы – связники и посредники между областями бытия, в первую очередь между землей и небом. Из духовного стиха о «Голубиной книге» мы также знаем, что на море, на дереве или на острове посреди моря, гнездится чудесная птица Страфиль, которая, когда встрепенется, колеблет море с такой силой, что тонут «корабли гостиные» и гибнут «гости торговые».

В поздних преданиях самыми известными пернатыми обитателями Буяна (или моря-Окияна) считались райские птицы – Алконост и Сирин. В азбуковниках об Алконосте рассказывалось, что эта птица откладывает яйца «в морскую глубину» и усмиряет бури; свое имя, кстати, птица получила от ошибки анонимного переписчика – он воспринял первые два слова из византийского текста «алкуон[4] есть морская птица» как одно целое, и так появился на свет Алконост. Птица Сирин тоже пришла на Русь, проникла в просветительский лубок и оттуда – в русский фольклор из Византии: в «Хронике» Георгия Амартола рассказывалось о «сладкопевных сиринах», что «непрестанно поют». Еще об одной райской птице, Гамаюн, писали и говорили, что она обитает на Буяне или на блаженных Макарийских островах вместе с фениксом, испуская «чудное благоухание».

Если ветви мирового древа принадлежат людям или птицам, то у его корней лежит змея – как и в скандинавской мифологии, где корни мирового ясеня Иггдрасиля гложет дракон Нидхегг. В русском фольклоре эта змея известна под разными именами – Гарафена, Скарапея, Шурупея и другими: «На море на океане, на острове Буяне стоит дуб. Под тем дубом стоит ракитовый куст; под тем кустом лежит бел камень алатырь; на том камне лежит рунец; под тем рунцом лежит змея Скарапея». Эта змея – своего рода хозяйка острова или дерева, а то и властительница иного мира, повелительница водной стихии и хранительница кладов, обладающая магической силой. В заговорах к ней обращались с просьбами «унять детушек» (полевых и лесных змей), защитить и уберечь.

Тут уместно вспомнить о преданиях, которые повествуют об основаниях городов: нередко этому событию предшествует поединок со змеей, изменяющий саму местность и ближайшие окрестности. Так, Змиевы валы, древние земляные сооружения у притоков Днепра южнее Киева, будто бы образовались после схватки сказочного богатыря Никиты Кожемяки со змеем: одолев чудовищного змея, Никита запряг чудище в соху весом 300 пудов и провел борозду от Киева до Черного моря. На Волге, под Саратовом, имеются свои Змеевы горы, якобы окаменевшие останки гигантского змея, разрубленного на три части неким богатырем. Эти и сходные с ними предания лишний раз показывают, что змей (змея) воображался исконным хозяином конкретной местности, а его присутствие на Буяне или у корней мирового древа дает понять, что змей когда-то опасались как полновластных «господ», связанных вдобавок с потусторонним.

Итак, русское фольклорное дерево, растущее на Буяне или в море где-то поблизости, – по всем признакам мировое древо. Мы снова и снова убеждаемся, что этот остров являлся для наших предков сакральным центром, по образцу которого они воображали себе и повседневный мир, населенный людьми.