Это лето мы провели на борту яхты у берегов Британии. Море бывало часто такое бурное, что я сходила на берег и ехала за яхтой на автомобиле. Лоэнгрин упорно оставался на борту, но хорошим моряком не был и поэтому постоянно выглядел совершенно зеленым. Таковы удовольствия богачей!
В сентябре я поехала в Венецию с ребенком и няней и несколько недель провела в одиночестве с ними. Однажды я пошла в собор Святого Марка и сидела там одна, глядя на голубой с золотом купол. Вдруг мне показалось, что я вижу лицо мальчика, которое в то же время было лицом ангела с большими голубыми глазами и золотыми волосами. Я отправилась на Лидс и, сидя там, глубоко задумалась, пока маленькая Дердре играла на песке. То, что мне грезилось в соборе Святого Марка, наполнило меня одновременно радостью и беспокойством. Я любила, но теперь уже знала, насколько переменчиво и эгоистично-капризно то, что люди называют любовью, а тут предстояло принести жертву, может быть даже роковую, для моего искусства, для моей работы, и я внезапно почувствовала сильную тоску по своему искусству, по работе, по школе. Человеческая жизнь казалась такой трудной по сравнению с моими мечтами об искусстве.
Я считаю, что в человеческой жизни есть духовная черта, поднимающаяся ввысь линия, и что нашей истинной жизнью является только то, что примыкает к этой линии и углубляет ее. Все остальное – налет, исчезающий по мере того, как совершенствуется душа. Мое искусство и есть эта духовная черта. Моя жизнь знает только два мотива: любовь и искусство; часто любовь губит искусство, но также часто повелительный призыв искусства кладет трагический конец любви. Любовь и искусство никогда не уживаются и всегда воюют.
В этом состоянии нерешительности и умственной подавленности я отправилась в Милан, чтобы повидать вызванного мною туда доктора-друга и поделиться с ним своими затруднениями.
– Это возмутительно! – вскричал он. – Вы, единственная в своем роде артистка, будете снова рисковать лишить навсегда мир вашего искусства. Это совершенно невозможно. Послушайтесь моего совета и откажитесь от этого преступления против человечества.
Я слушала его с боязливой нерешительностью, то не желая подвергать свое тело новому изуродованию, тело, бывшее выразителем искусства, то снова мучимая призывом, надеждой и видом этого ангельского лица, лица моего сына.
Я попросила моего друга дать мне час на размышление. Как сейчас помню спальню в гостинице, довольно мрачную комнату, и висевшую на стене передо мной картину – необыкновенную женщину в платье XVIII века, жестокие, но прекрасные глаза которой прямо глядели в мои. Я смотрела ей прямо в глаза, и они как будто смеялись надо мной. «Что бы вы ни решили, – казалось, говорили эти глаза, – все клонится к одному. Взгляните на мою красоту, сиявшую столько лет тому назад. Смерть поглощает все, все. Зачем же вам вновь страдать, чтобы дать жизнь существу, которое будет все равно унесено смертью?»
Ее глаза становились все более жестокими и зловещими, а моей тоске не было предела. Я закрыла лицо руками, чтобы не видеть ее, и старалась думать, решить. Сквозь туманившие мой взор слезы я умоляла эти глаза, но они не поддавались жалости и беспощадно смеялись надо мной: «Жизнь или смерть, несчастная, мы все равно попали в капкан…» В конце концов я поднялась с места и сказала глазам: «Нет, вам меня не смутить! Я верю в жизнь, в любовь, в святость законов природы».
Было ли это воображение, или действительно в этих холодных глазах мелькнул огонек жуткого язвительного смеха?
Когда мой друг вернулся, я сообщила ему свое решение, и ничто уже не могло меня поколебать. Я вернулась в Венецию и, обняв Дердре, шепнула ей:
– У тебя будет маленький брат.
– О! – засмеялась Дердре и захлопала от радости в ладоши. – Как хорошо, как хорошо!
– Да-да, это будет чудесно.
Я телеграфировала Лоэнгрину, и он поспешил приехать в Венецию. Он был в восторге, полон радости, любви и нежности, и демон неврастении на время покинул его.
Согласно второму контракту, подписанному с Вальтером Дамрошем, я в октябре уехала в Америку. Лоэнгрин никогда не видал Америки и очень волновался, вспоминая, что в нем течет американская кровь. На пароходе были наняты, конечно, самые роскошные помещения, для нас каждый вечер печаталось особое меню – ехали мы как коронованные особы. Общество миллионера, безусловно, сильно облегчает путешествия: у нас была роскошная квартира в гостинице, и вся прислуга кланялась нам до земли.
Кажется, что в Соединенных Штатах существует закон, запрещающий двум любовникам путешествовать вместе. Бедный Горький и его подруга, прожившая с ним уже семнадцать лет, подвергались всевозможным гонениям, превратившим их жизнь в сплошной ад, но понятно, когда люди очень богаты, от этих маленьких неприятностей легко избавиться.
Поездка по Америке совершалась очень счастливо, успешно и удачно в материальном отношении до тех пор, пока как-то в январе ко мне в уборную не зашла очень нервно настроенная дама, которая заявила: «Но, милейшая мисс Дункан, вы не можете продолжать танцевать в таком состоянии! Ведь это видно из первых рядов».
– Но, милейшая госпожа X., – возразила я, – это как раз то, что я хочу выразить своими танцами: любовь – женщину – оплодотворение – весну. Картина Боттичелли: плодотворная земля – три танцующие Грации, близкие к материнству, – Мадонна – Зефиры, тоже близкие к материнству… Все шелестит, обещая новую жизнь. Вот что означает мой танец…
Г-жа X. посмотрела на меня с насмешливым недоверием, но все-таки мы сочли за лучшее прекратить турне и вернуться в Европу, так как мое благословенное состояние действительно становилось слишком заметным.
Я была очень счастлива, что с нами едут Августин и его девочка. Он разошелся с женой, и я считала, что поездка его развлечет.
– Не хотели ли бы вы путешествовать всю зиму по Нилу, чтобы уйти от мрачного нахмуренного неба туда, где сияет солнце; посетить Фивы, Дендеры – все, что вы мечтали видеть? Яхта ждет нас, чтобы доставить в Александрию, на судне, которое повезет нас по Нилу, тридцать туземных матросов и первоклассный повар; каюты роскошны – это отдельные комнаты, при каждой ванна…
– Но моя школа, работа…
– Ваша сестра Елизавета отлично справляется со школой, а вы так молоды, что еще успеете наработаться.
Таким образом мы провели зиму, путешествуя по Нилу. Это было сказочное счастье, вернее, почти было, так как изредка появлялось чудовище неврастении и черной рукой заслоняло солнце. [Пока дахабея[23] медленно движется вверх по Нилу, душа перемещается на тысячу, две тысячи, пять тысяч лет назад; проницая туманы Прошлого, она отправляется к Вратам Вечности.
Каким спокойным и прекрасным было для меня то путешествие, которое – как и я сама – несло в себе обещание новой жизни. Храмы, повествующие о древних царях Египта, глубоко скрытые золотыми песками пустыни тайны гробниц фараонов. Маленькая жизнь во мне, казалось, тоже смутно догадывалась об этом путешествии в страну тьмы и смерти. Однажды лунной ночью в храме Дендеры мне показалось, что взгляды изувеченных лиц богини Хатхор, египетской Афродиты, с гипнотической настойчивостью, повторявшейся каждым из многочисленных изображений, обращены к моему нерожденному ребенку.
Особенно чудесна Долина Мертвых, и больше всего для меня – могила маленького принца, который так и не стал великим фараоном, то есть королем. Умер в таком нежном возрасте и на протяжении веков остается мертвым ребенком – невольно задумаешься о шести тысячах лет, которые он лежит там. Но если бы он выжил, ему было бы шесть тысяч лет!
Что мне запомнилось из той поездки в Египет? Пурпурный рассвет, алый закат, золотые пески пустыни, храмы. Солнечные дни, проведенные во дворе храма в размышлениях о жизни фараонов, в мечтах о моем будущем ребенке. Крестьянки, которые шли по берегам Нила с вазами на прекрасных головах, их пышные тела колышутся под черными драпировками;] легкая фигурка Дердре, которая то носилась по палубе, то бродила по древним улицам Фив. Малютка засматривалась на облупившихся древних богов. Увидев сфинкса, она сказала: «О мама, эта кукла не очень красивая, но очень величавая!» Она как раз начала говорить многосложные слова.
Девочка подолгу стояла перед храмами вечности, перед могилой маленького наследника фараонов. Мы видели Долину Царей, перед нами уходили в пустыню караваны, дул ветер и нес песчаные волны по пустыне – куда?
[Восход солнца наступал в Египте с необычайной интенсивностью около четырех часов утра. После этого спать было невозможно, так как раздавался продолжительный, непрерывный вой сакии, водоподъемного колеса, черпающего воду из Нила. Затем на берегу появлялись вереницы рабочих, черпающих воду, возделывающих поля, погоняющих верблюдов, и все это продолжалось до заката, напоминая ожившие и движущиеся фрески.
Дахабея медленно двигалась вперед под пение матросов, их загорелые тела поднимались и опускались вместе с веслами, а мы, словно праздные зеваки, лениво наблюдали за всем этим, наслаждаясь.
Ночи были чудесными. С нами был рояль «Стейнвей», и очень талантливый молодой английский музыкант каждый вечер играл для нас Баха и Бетховена, чьи торжественные ритмы так гармонично сочетались с просторами и храмами Египта.
Через несколько недель мы достигли Вади-Хальфы и вступили в Нубию, где Нил настолько узок, что берега почти касаются друг друга. Здесь мужчины из нашей группы отправились в Хартум, а я осталась на дахабее лишь с Дердре, и эти две недели стали самым спокойным временем в моей жизни – две недели в этой чудесной стране, где тревоги и хлопоты кажутся совершенно бессмысленными. Казалась, наша лодка покачивается в ритме веков. Для тех, кто может себе это позволить, путешествие по Нилу на благоустроенной дахабее – лучший отдых на свете.]
Для нас Египет – страна снов, а для бедного феллаха – страна труда, но, во всяком случае, это единственная страна, которую я знаю, где и труд может быть прекрасен. Феллах существует по большей части чечевичной похлебкой и пресным хлебом, обладает красивым, гибким телом, и, что бы он ни делал – нагибается ли во время работ или наклоняется к Нилу за водой, – всегда представляет собой бронзовую модель, радующую сердце скульптора.
Мы вернулись во Францию и высадились в Вильфранше. На время сезона Лоэнгрин нанял великолепную виллу в Болье, с террасами, спускающимися к морю. С характерной для него порывистостью он забавлялся скупкой земель на мысе Феррат, где собирался построить величественный итальянский замок. На автомобиле мы ездили осматривать Авиньонские башни и стены Каркассона, которые должны были служить образцом для этого замка. На мысе Феррат теперь высится замок, но, увы, недоконченный, как и многие из затей Лоэнгрина.
Сейчас он был неестественно подвижен. Если он не несся на мыс Феррат для покупки земли, он мчался в понедельник в курьерском поезде в Париж, чтобы вернуться в среду. Я спокойно оставалась в саду у голубого моря, размышляя о глубокой пропасти, отделяющей жизнь от искусства, и часто задумываясь над вопросом, может ли женщина стать настоящей художницей? Ведь искусству нужно отдавать все, а любящая женщина все отдает жизни. Во всяком случае, я уже во второй раз была разлучена со своим искусством и точно отрезана от него.
Утром 1 мая, когда природа распускалась пышным цветом, море синело, солнце жарило и все ликовало, родился мой сын.
В отличие от глупого деревенского врача в Нордвике, умный доктор Боссон умело облегчал страдания благоразумными дозами морфия, и мой второй опыт сильно отличался от первого. Дердре вошла ко мне в комнату со своим прелестным личиком, полным ранних материнских забот.
– О, какой милый мальчик, мама! – воскликнула она. – Тебе нечего о нем беспокоиться. Я всегда буду о нем заботиться и носить его на руках.
Я вспомнила эти слова, когда она, мертвая, держала его в своих маленьких застывших восковых ручках. Зачем людям призывать Бога, который, если и существует, наверное, не обращает на все это внимания?
Итак, я снова лежала у моря с ребенком на руках, только вместо белой дрожащей от ветра виллы «Мария» был роскошный дворец, а вместо мрачного беспокойного Северного моря – голубое Средиземное.