Однажды я услышала от соловья Запада: «Сара Бернар – столь великая актриса, как жаль, дорогая, что она нехорошая женщина. А взять Лои Фуллер. Вот кто не только великая артистка, но и чистая душой женщина. Ее имя ни разу не было замешано ни в один скандал».]

Однажды вечером ко мне пришла Лои Фуллер. Конечно, я ей протанцевала и изложила свои взгляды, как делала перед каждым и, мне кажется, сделала бы даже перед водопроводчиком, если бы он ко мне зашел. Лои Фуллер выразила свое восхищение и, сообщив, что завтра уезжает в Берлин, предложила мне туда за ней последовать. Она была не только сама замечательной артисткой, но и импресарио Сада Якко, перед искусством которой я так благоговела. Она предложила мне выступать вместе с Сада Якко в Германии, на что я с радостью согласилась. Таким образом, было решено, что я присоединюсь к Лои Фуллер в Берлине.

В день моего отъезда Андрэ Бонье зашел со мной проститься. Мы в последний раз совершили паломничество к собору Парижской Богоматери, а потом он меня проводил на вокзал. На прощание он меня поцеловал со своей обычной сдержанностью, но мне показалось, что под стеклами его очков мелькнуло выражение тоски.

В Берлине я поехала в гостиницу «Бристоль», где в великолепном помещении нашла Лои Фуллер, окруженную своей свитой. Около десятка красивых молодых девушек толпились вокруг артистки и попеременно целовали ее и гладили ей руки. В нашем простом быту мать редко ласкала нас, хотя, конечно, горячо любила, и поэтому я была поражена при виде такого преувеличенного выражения привязанности. Тут царствовала теплота, которой я еще нигде не встречала.

Доброта Лои Фуллер не имела пределов. Она позвонила и заказала такой роскошный обед, что я даже не представляла себе, сколько он может стоить. Ей предстояло в тот же вечер выступать в «Винтергартене», но, глядя на нее, я недоумевала, как она появится перед публикой, до того сильные страдания причиняли ей боли в спине. Ее очаровательная свита время от времени приносила мешки со льдом, которые клались между спиной артистки и спинкой стула. «Еще один мешочек, душечка, – говорила она, – это действительно успокаивает боль».

Вечером мы все сидели в ложе и смотрели, как танцует Лои Фуллер. Неужели порхавшее перед нами ослепительное видение было той бедной больной, которую мы видели несколькими минутами раньше? [На наших глазах она обернулась многоцветной, сияющей орхидеей, колышущимся, струящимся морским цветком и, наконец, спиралевидной лилией – все они были будто волшебство Мерлина, волшебство света, цвета, текучей формы. Какой необыкновенный гений! Ни один подражатель Лои Фуллер не обладал даже слабой тенью ее гениальности! Я была очарована, но понимала, что это было непосредственное кипение самой природы, которое невозможно повторить. На глазах своей публики она преобразилась в тысячу красочных образов. Невероятно. Совершенно неповторимо и неподвластно словесному описанию. Лои Фуллер – основоположница и один из первых, изначальных вдохновителей искусства меняющихся цветов и парящих шарфов Либерти. ] Я вернулась в гостиницу, ослепленная и захваченная этой удивительной артисткой.

На следующее утро я в первый раз отправилась осматривать Берлин. Вначале на меня, уже мечтавшую о Греции и греческом искусстве, архитектура Берлина произвела минутное впечатление.

– Ведь это Греция! – воскликнула я.

Но, присмотревшись поближе, я поняла, что Берлин на Грецию не похож. Это был северный оттиск Греции. Эти колонны не были дорическими колоннами, возносящимися к небесам олимпийской синевы. Нет, эти колонны созданы германским педантическим, научно-археологическим пониманием Греции. И когда я увидела императорско-королевскую гвардию, выходящую гусиным шагом из-под дорических колонн Потсдамской площади, я вернулась домой в «Бристоль» и сказала: «Принесите мне стакан пива. Я устала».

Мы провели несколько дней в Берлине, а затем покинули гостиницу «Бристоль», чтобы последовать в Лейпциг за труппой Лои Фуллер. Мы должны были уехать без багажа, и даже скромный сундук, привезенный мною из Парижа, был брошен вместе с остальными. В те времена я не могла понять, как это случилось с артисткой варьете, пользовавшейся таким успехом. После роскошной жизни, обедов с шампанским и великолепных апартаментов в гостинице для меня оставалось неясно, почему нас заставили уехать без багажа. Позже я узнала, что всему виной была Сада Якко, антрепренершей которой являлась Лои Фуллер. Сада Якко не делала сборов, и заработок Лои Фуллер шел на покрытие дефицита.

[Среди бесчисленных нереид, нимф, радужных призраков возвышалась странная фигура в черном костюме, сшитом на заказ. Она была застенчивой, сдержанной, с тонкими, но волевыми чертами лица, черными волосами, зачесанными назад, и печальными, умными глазами. Руки она неизменно держала в карманах костюма. Она интересовалась искусством и в особенности красноречиво говорила о творчестве Лои Фуллер. Среди всей этой стаи ярких бабочек она казалась древнеегипетским скарабеем. Меня сразу же привлекла эта личность, но я чувствовал, что ее энтузиазм по отношению к Лои Фуллер поглощал всю ее эмоциональную силу и у нее не осталось ничего для меня.]

В Лейпциге, как и в Берлине, я каждый вечер из ложи восхищалась Лои Фуллер и все больше и больше поражалась ее удивительному таланту, который казался не от мира сего. Поразительное создание! Она иногда словно становилась прозрачной, светлой, разноцветной и яркой, как огонь, а порой растворялась в спирали пламени, уносившейся в бесконечность.

[В Лейпциге я вспомнила, как однажды в два часа ночи меня разбудили голоса. Они звучали невнятно, но я узнала один из них, он принадлежал рыжеволосой девушке, которую мы называли Нянюшкой за то, что она всегда была готова оказать помощь всякому, у кого болела голова. Из долетавших до меня слов, произнесенных возбужденным шепотом, я узнала, что Нянюшка собирается вернуться в Берлин, чтобы посоветоваться с неким человеком и добыть денег для поездки в Мюнхен. И вот посреди ночи эта рыжеволосая девушка подошла ко мне, горячо поцеловала и лихорадочным тоном сообщила: «Я еду в Берлин». Поскольку дорога занимала всего пару часов, я не могла понять, почему она так взволнована и расстроена тем, что покидает нас. Вскоре она вернулась с деньгами, достаточными чтобы отправиться в Мюнхен.]

Из Мюнхена мы решили перебраться в Вену, но средств на переезд снова не было, и, так как казалось совершенно невозможным их достать, я предложила пойти к американскому консулу и попросить у него помощи. Я ему сказала, что он должен нам достать билеты в Вену, и только благодаря моим уговорам удалось их получить. Приехав туда, мы остановились в гостинице «Бристоль», где нам отвели роскошное помещение, несмотря на то что вещей с нами почти не было. К этому времени я, все еще продолжая восторгаться искусством Лои Фуллер, начала задаваться вопросом, почему я, собственно говоря, покинула мать одну в Париже и какую играю роль в этой толпе красивых, но взбалмошных женщин, так как я, в сущности, была лишь беспомощным зрителем драматических событий, разыгрывающихся по пути.

В Вене, в гостинице «Бристоль», меня поместили в одной комнате с той самой рыжеволосой девушкой, называемой Нянюшкой за ее всегдашнюю готовность приласкать и полечить всякого, у кого болела голова. Как-то около четырех часов утра Нянюшка встала, зажгла свечу и, подойдя к моей кровати, объявила: «Бог мне приказал тебя задушить!»

Мне приходилось слышать, что никогда не следует перечить помешанному, если его охватит внезапный припадок сумасшествия. Несмотря на испытываемый страх, мне удалось взять себя в руки настолько, чтобы ответить: «Хорошо. Только сперва дай мне помолиться!»

«Молись», – согласилась она и поставила подсвечник на столик около моей кровати.

Я соскочила с кровати, распахнула дверь и, словно преследуемая самим Сатаной, как была в ночной рубашке и с волосами, рассыпавшимися по плечам, бросилась бежать вдоль длинных коридоров, вниз по широкой лестнице, прямо в контору гостиницы, где стала громко кричать: «Там помешалась дама!»

Нянюшка мчалась следом за мной, но шесть человек из гостиничной прислуги набросились на нее и держали, пока не появились доктора. Осмотр ими рыжеволосой девушки дал очень неприятные для меня результаты, и я решила телеграфировать матери в Париж с просьбой немедленно приехать, что она и исполнила. После того как я ей рассказала о своих переживаниях, мы решили уехать из Вены.

Как-то, пока я еще была в Вене с Лои Фуллер, мне случилось танцевать в Kunstlerhaus на вечере для артистов. Многие подходили ко мне с букетами красных роз, и, танцуя «Вакханалию», я была совершенно покрыта цветами. Там, между прочим, присутствовал венгерский импресарио Александр Гросс. Он ко мне обратился, говоря: «Если хотите составить себе блестящую будущность, приходите ко мне в Будапеште».

И вот, смертельно запуганная средой, в которую попала, и охваченная одним желанием – бежать из Вены с матерью, я, естественно, вспомнила предложение г-на Гросса и поехала в Будапешт, в надежде найти лучшее будущее. Он предоставил мне контракт на тридцать самостоятельных вечерних выступлений в театре «Урания».

Это был мой первый контракт, по которому мне приходилось танцевать перед публикой в театре, и я заколебалась. «Мои танцы для избранных, – сказала я, – для артистов, скульпторов, художников и музыкантов, но не для толпы». Александр Гросс протестовал, говоря, что артисты являются самыми взыскательными критиками и что если мои танцы нравятся им, то, безусловно, понравятся и широкой публике.

Меня уговорили подписать контракт, и пророчество Александра Гросса исполнилось. Первое выступление в «Урании» прошло с неописуемым успехом. Я танцевала в Будапеште тридцать вечеров при полных сборах.

Ах, Будапешт! Стоял апрель месяц, была весна. Как-то вечером, вскоре после первого выступления, Александр Гросс пригласил нас ужинать в ресторан, где играла цыганская музыка. Ах, цыганская музыка! Тут впервые пробудилась моя юная чувственность. Что удивительного в том, что под эту музыку мои дремавшие чувства раскрылись, как цветы. Есть ли что-либо подобное ей, этой цыганской музыке, рожденной землей Венгрии?

[Помню, спустя годы я разговаривала с Джоном Уонамейкером. Мы были в отделе граммофонов его магазина, и он обратил мое внимание, какую чудесную музыку воспроизводили его аппараты. Я сказала ему: «Из всех этих искусно сконструированных машин – творений искусных изобретателей – ни одна не сможет заменить цыганскую музыку, которую венгерский крестьянин играет на пыльных дорогах Венгрии. Этот венгерский цыган-музыкант стоит всех граммофонов мира…»]