Говорят, не было эпохи страшнее, чем та, что ныне зовут Золотым веком. Сотни лет эриды входили во дворцы через кованые врата, но теперь мы входим в мир через тени лесов и горные тропы. Нас называют хладоносцами, ледяными призраками и охотниками на совесть, теми, кто умеет вырвать из сердца человека не только страх, но и надежду. Эридов больше не приглашают к королевским детям — теперь мы сами выбираем, кому подарить холод. В ночи, когда трон дрожит от сомнений, наши руки не касаются висков монархов, они касаются тех, кто осмелился встать на нашем пути.

Из хроник эридов, год 1442

Я стою на краю обрыва, ветер треплет белые пряди, а внизу, в долине, раскинулся Луциор. Дома лепятся к скалам, тропы петляют между каменными постройками, а над озером висит вечный туман, скрывающий нас от глаз Веларрона. Снег хрустит под ногами, когда я спускаюсь к озеру. Вода в нем зеркально чистая, отражает мое лицо — бледное, с фиолетовыми глазами, которые теперь всегда слегка прищурены, будто боятся света. И сердце мое молчит уже четыре года.

Эзар стоит на балконе в Обители, сложив руки за спиной. Он стал выше и жестче. Тот брат, который раньше прикрывал свою гордость долгом, теперь держит ее открыто и даже не пытается скрыть. Он сам назвал себя Верховным Стражем Луциора и принял на себя заботу о каждой тропе, о каждом доме, о каждом эриде, кто нашел здесь свое убежище. Теперь его глаза смотрят прямо и холодно, а голос звучит твердо и резко. Эзар говорит, что люди для нас лишь источник имфириона, недостойные жалости или равенства. Он стал лидером среди нас — таким, каким его никогда не видел отец.

В одной из пещер под скалами, мы с Сареном нашли старую книгу. Но так и не смогли ее перевести — страницы пожелтели от времени, буквы извиваются, и язык кажется древнее, чем сам Золотой век. Кажется, ее вели еще те, кто жил тут много веков до нас. Сарен думает, что в ней описано то, как эриды жили без людей и каким образом мы могли существовать без их имфириона. Он часами сидит над ней у костра, водя пальцем по строкам, пытаясь разобрать их смысл, но язык не понятен, и пока что книга остается загадкой и напоминанием, что наша история не начиналась с серебра и золота. Может, когда-нибудь мы разгадаем ее. А может, это будет не нужно.

Дариан вернулся в Веларрон и больше не появлялся в лесу. Он не рискует подходить к границе перевалов, не посылает сюда отряды, будто понимает, что эта земля теперь не его. Но новости все равно доходят до нас. Говорят, в Веларроне все чаще шепчутся о том, что эриды сбросили свои маски покорных служителей. Нас рисуют чудовищами в ночных рассказах, матерям советуют пугать нами детей, называя нас хладоносцами и бессердечными. И все же, несмотря на страх, некоторые продолжают верить в старую сказку. Они все еще мечтают добыть из нас чудо, вырвать то самое серебро из глаз, заставить пролить слезы и получить от них исцеление или жизнь для своих мертвых.

Я отвожу взгляд в сторону, где у нас расположилась тренировочная арена. Отныне каждый эрид в Луциоре учится владеть мечом, топором и луком. Нет больше хладниц и усмирителей — только стражи, чьи руки привыкают к рукоятям, а не к людским вискам. Киран теперь наш учитель. Он обучает нас драться и выслеживать людей. Да, это звучит странно. Человек учит эридов, как идти по следу другого человека, как читать отпечатки сапог в земле, как понимать, где ломали ветки и где останавливались перевести дыхание. Иногда я смотрю на него и думаю, насколько далеко мы все зашли. Киран почти не говорит о прошлом, и я не знаю, сделал ли он выбор остаться с нами из злости на Дариана или просто потому что Веларрон больше не оставил ему места среди своих. Но факт остается фактом — он с нами и он помогает.

Я думаю обо всем этом, о Луциоре, о тренировках, о том, как мы учимся выслеживать людей и называем это необходимостью, и все равно внутри остается чувство, что я оказалась здесь не потому что выбрала этот путь сама, а потому что обстоятельства вытолкнули меня на эту сторону. Столько лет прошло, а внутри ничего не изменилось. Все так же холодно, все так же пусто и это не потому что мое сердце перестало биться, оно умерло еще в тот день когда я увидела Адариса в гробнице.

Иногда, мне кажется, что в тишине я слышу знакомую мелодию рояля. Ноты едва различимы, будто звучат не здесь, а где-то далеко, через толщу стен и снега, сквозь годы и утраты. Музыка проникает в сон, и я будто снова стою рядом с ним, вижу его спину, как он медленно проводит рукой по клавишам. Только мысль о нем продолжает держать меня. Пока остальные эриды постепенно растворяются в холоде равнодушия, пока их лица становятся одинаково спокойными, а их чувства застывают вместе с сердцами, я продолжаю держаться за маленький огонек, который Адарис оставил во мне. Он слабый, почти незаметный, но именно он не дает мне окончательно превратиться в лед. Я знаю, что если отпущу и это, то стану такой же, как все, тихой, правильной и равнодушной.

— Может, ты наконец заглянешь в нее? — голос Сарена вырывает меня из мыслей.

Я поднимаю на него глаза и сразу замечаю порванный плащ, темную полосу на ткани у плеча и засохшую кровь ближе к рукаву. Видимо, снова произошла стычка с людьми в лесу, и он вернулся прямо оттуда.

Перевожу взгляд вниз и только сейчас понимаю, что все это время сжимала шкатулку. Дерево потемнело от времени, углы стерлись, замок давно не блестит. Я даже не помню, как долго держу ее так, но не могу решиться открыть. Боюсь, что внутри окажется что-то, что разобьет меня окончательно.

— Он не хотел, чтобы я это видела, — отвечаю дрожащим голосом, и я ненавижу себя за это. За слабость, которая прячется под слоем инея.

— Киран ведь не зря тебе ее передал, — добавляет он. — Открой, Элария. Пока ты держишься за прошлое, оно не отпустит тебя.

Сжимаю шкатулку сильнее. Внутри снова поднимается звук рояля, как будто он стоит за спиной и ждет, когда я обернусь. Я боюсь открыть ее не потому что там может быть пусто, я боюсь, что внутри окажется что-то, что вернет меня в тот день, к его лицу в гробнице, к осознанию, что он больше не встанет и не посмотрит на меня так, как смотрел раньше. Боль станет живой и острой, и мне снова придется пройти через это, как в первый раз. Но сильнее боли меня пугает другое. Пока шкатулка закрыта, между мной и им остается что-то невидимое. Я могу думать, что он все еще рядом, что музыка звучит не только в памяти, а будто тянется ко мне от него.

Я держу шкатулку так, будто могу удержать и его вместе с ней, и понимаю, что если открою ее, мне будет больно, а если не открою, я так и останусь стоять на месте, между прошлым и настоящим, не решаясь сделать шаг ни в одну сторону.

Хватит стоять. Хватит ждать знак, которого не будет. Он не вернется, и музыка не станет громче только потому что я боюсь. Медленно поддеваю замок ногтем и крышка откидывается.

Внутри лежат аккуратно сложенные листы, и взгляд сразу цепляется за его почерк. Он уверенный, немного резкий, с нажимом в конце строк. Я провожу пальцами по верхнему листу и чувствую шероховатость бумаги, как будто касаюсь его руки.

На первой странице короткая строка.

Для Эларии.

Я глотаю воздух, который вдруг становится тяжелым, и переворачиваю лист.

Потому что моя душа всегда будет тянуться к твоему сердцу.

Слова плывут перед глазами, но я не отвожу взгляда.

— Что там? — осторожно спрашивает Сарен.

— Мелодия, — отвечаю я, проводя пальцами по строкам. — Мелодия, которую он написал для двоих… и которую мы никогда не сыграем вместе.