Я стою в своей комнате перед зеркалом, уже сменив маску ястреба на маску белой совы. Перья мягкие и щекочут щеки, а серебряный клюв ловит свет лампы. Смотрю на отражение и не сразу узнаю себя. Белые волосы лежат иначе, кожа кажется светлее, платье тонко ложится по фигуре. По подолу проходят полосы серебряных нитей — они сверкают, когда я двигаюсь, отливая мягким холодным светом.

Внутри вдруг становится пусто, будто между мной и отражением ложится тонкий холодный слой, который нельзя стряхнуть. Еще днем во мне держалась легкость после встречи с Мареком, и даже когда мы вернулись в замок, это чувство не исчезло сразу, а потом между мной и Адарисом случилась близость в той маленькой комнате с люком.

Его руки, его поцелуи и поток имфириона были такими густыми и притягательными, что от него кружилась голова, как если бы все чувства разом стали острее и болезненнее, чем раньше. Я тянулась к его эмоциям, как замерзший тянется к огню, и пока он был рядом, этого хватало, чтобы не думать о том, что будет дальше и что ждет за пределами этого мгновения.

Теперь его рядом нет, он ушел готовиться к балу, и я ощущаю нехватку его тепла так ясно, словно воздух во всем мире стал сухим и бесцветным. И вдруг внутри шевелится осторожная, пугающая догадка. Мысль цепляется и не отпускает, но я все еще не решаюсь принять ее до конца, словно боюсь признать, что это может быть именно она… Неужели… я люблю его?

Отвожу взгляд от зеркала и подхожу к столу. На самом краю стоит маленький стеклянный пузырек, тот самый, который дала Вивиан, и темная жидкость внутри едва заметно мерцает в свете лампы. Я беру его в ладонь и чувствую прохладу стекла. Нужно было бы выпить его, так делают все, так велела Лиавель, так устроен порядок, которого здесь держатся веками и который никто не ставит под сомнение. Но я не смогла. Все внутри сопротивляется этому решению, тело само отказывается подчиняться, даже если разум понимает, что так проще и безопаснее.

Я опускаю пузырек в потайной карман юбки, туда, где обычно прячут украшения, и пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. В этот миг ясно понимаю, почему не решилась, потому что теперь все, что касается меня, касается и Адариса тоже. Он должен знать. Я не могу делать ничего за его спиной после всего, что между нами было.

В этот момент в дверь настойчиво стучат. Звук резкий и уверенный, и сразу понятно, что это не Мира.

— Элария!

Я улыбаюсь и разворачиваюсь к двери, узнавая этот тон сразу, еще до того, как делаю шаг.

— Знаю-знаю, — говорю вслух, направляясь к двери. — Пора идти, его Высочество ждет. А Высочество, как известно, терпеть не может, когда опаздывают.

Я намеренно тяну слова, чтобы подразнить Кирана. Слышу, как он тяжело вздыхает, явно желая что-то ответить, но останавливается.

Выхожу в коридор, прижимая маску к лицу, и сразу натыкаюсь на капитана. Он стоит у стены, руки скрещены на груди. Маска ястреба скрывает половину лица, но по глазам видно, что он не спал полночи. На нем темно-синий камзол, слишком нарядный для человека, привыкшего к плащам и простым мундирам. Он моргает, словно и сам не до конца верит, что оказался в таком виде ради праздника.

— Вот это да, капитан, — я окидываю его взглядом и приподнимаю брови. — Никогда не думала, что доживу до дня, когда ты станешь похож на придворного.

Киран вздыхает, сдвигая маску, чтобы почесать висок, и смотрит на меня поверх нее с таким видом, что становится очевидно — он сам не привык к такому наряду и чувствует себя в этом камзоле неловко.

— И тебе добрый вечер, хладница, — бурчит он, опуская маску обратно, очевидно пытаясь взять себя в руки и убедить нас обоих, что в этом наряде ему вполне комфортно. — Тебя удивит, если я скажу, что еще и танцевать умею?

— Если ты вдруг решишь проверить это прямо сейчас, — отвечаю я, позволяя себе короткую улыбку, — предупреждаю сразу, я не готова быть центром внимания этого вечера.

— Нет, с тобой я это точно проверять не буду, — отвечает он, делая короткий жест рукой в сторону коридора и разворачиваясь первым. — Ты сегодня спутница самого принца, и мне бы очень не хотелось потом объяснять, почему он остался без пары еще до начала бала.

Он уже идет вперед, и я подстраиваюсь под его темп, ступая рядом.

— Есть новости про Далию? Что с ней случилось на самом деле?

Киран бросает косой взгляд на меня, и его лицо сразу становится строже. Маска закрывает половину лица, но я все равно замечаю, как он хмурится.

— Все говорят, что она упала с лестницы. Больше ничего.

— То есть ты веришь, что это был несчастный случай?

— Не знаю, Элария. Но тебе сейчас точно не стоит об этом думать, — он понижает голос. — Смерть Далии не самое тревожное, о чем нужно беспокоиться в этот вечер.

Я замолкаю. Он прав, как бы ни тянуло разбирать то, что уже не изменить. Далии больше нет.

Мы спускаемся по лестнице. Свет от ламп становится ярче, музыка доносится из распахнутых дверей. Принц ждет нас у входа в бальный зал. На нем черный камзол с золотой вышивкой по вороту и рукавам. Из-под маски ястреба видны только глаза и четкая линия скулы, волосы уложены. Сегодня он выглядит не просто принцем, а хозяином этого вечера.

Киран делает шаг в сторону и слегка наклоняет голову, передавая меня не просто как эриду, а как свою ответственность.

— Вот и твой спутник, хладница. Передаю тебя его Высочеству в целости и сохранности. Дальше вам блистать, а мне — караулить двери.

— Спасибо, Киран, — отвечает Адарис, принимая мою руку и делая это намеренно медленно, подчеркивая, что теперь я под его защитой.

Адарис ведет меня в зал, и яркий свет ослепляет так, что приходится моргнуть. Пространство утопает в белом. Стены задрапированы шелком, пол устлан коврами цвета снега, люстры висят низко и усыпаны хрусталем, который рассыпает свет тысячами острых бликов. Возникает ощущение, что мы шагнули в зимнюю бурю, где каждый луч режет глаза, а воздух кажется холодным, несмотря на тесноту и тепло множества тел.

Гости кружат в танце под музыку, льющуюся из угла зала, где музыканты в белых одеждах перебирают струны виелей и арф. Люди в золотистых масках ястребов с острыми клювами и перьями смешиваются с нами, эридами в масках сов, белых и серебряных, и эта смесь на мгновение создает иллюзию единства. Сегодня единственный день в году, когда мы равны, когда не звучит привычное «серебро служит, золото правит». Это зрелище задевает что-то внутри, и на короткий миг кажется, что мир мог бы быть таким всегда. Но я знаю, что завтра все вернется, и эта равность растает, как иней на солнце.

— Ты готова разделить со мной танец, хладница? — Адарис наклоняет голову и протягивает мне ладонь.

Я тянусь к его руке, принимая приглашение.

— Только не жди от меня чудес. — улыбаюсь я и делаю шаг ближе, стараясь не выглядеть слишком неловкой. — Предупреждаю сразу, если вдруг наступлю тебе на ногу, это будет не из вредности, а потому что в Ордонансе меня учили стоять на речной гальке, а не танцевать.

— Меня этим не напугаешь, Элария. В танце главное, кто ведет. А ты мне доверяешь, значит, все получится.

Его ладонь уверенно поддерживает мою спину, и очевидно, что танец для него так же привычен, как оружие в руках. Музыка заполняет зал и постепенно вытесняет все лишнее, и на мгновение я забываю о толпе, о холодном блеске люстр и о взглядах посторонних. Пространство сужается до круга, где есть только мы, его уверенные движения и мой шаг, который все легче подстраивается под его ритм. Все вокруг вдруг кажется сказкой, в которую я заглянула случайно. Лица скрыты масками, роли смешаны, и уже невозможно понять, кто есть кто на самом деле, где лорд, где слуга. Главное, что Адарис рядом. Я вдыхаю его запах, и от этого внутри разливается тепло, такое, которого давно не хватало. И мне не хочется терять это ощущение.

— Адарис… — мой голос выходит выше, чем я ожидала. — Что теперь будет? Теперь, когда Далии нет… что будет с обрядом слияния?

Он замедляет шаг, взгляд становится серьезным, а в глазах отражается дрожащий свет свечей, который я невольно замечаю.

— Все будет, — отвечает он, ведя меня в плавном повороте. — Думаешь, они упустят такой день? Совет уже все решил. У них есть традиции, есть обычаи. Наверняка уже привели новую хладницу из Ордонанса. Им не важно, что Далия мертва. Важен обряд и коронация.

— А разве так можно? Они ведь даже не знакомы. У них не было времени привыкнуть друг к другу. Разве можно за одну ночь… слиться?

— Сливаются не за одну ночь, Элария, — отвечает он, ведя меня дальше от чужих глаз. — Обряд только открывает двери, а связь крепнет потом, в течение семи дней. За это время человек и эрида привыкают друг к другу. Считается, что если выдержать эти дни, связь станет прочной и только смерть способна ее разорвать.

— А как вообще будет проходить их обряд слияния? — спрашиваю я, потому что даже сейчас, после всех лет обучения, знаю о самом ритуале меньше, чем о любом другом дворцовом событии. — Как это происходит?

— Это тайный обряд, — отвечает он не сразу. — В него никого не посвящают. Все знают только жрецы и те, кто уже прошел слияние, но никто из них потом не может рассказать подробностей. Или не хочет. Говорят, они просто не помнят, как все было.

Меня словно холодит изнутри.

— Как это возможно? — выдыхаю я, не сразу веря его словам. — Почему никто не рассказывает? Это ведь, наверное, самое важное, что может произойти между эридой и человеком.

Он сжимает мою руку крепче.

— Я не знаю, зачем им эта тайна, но так заведено уже много лет. Я сам пытался спрашивать тех, кто прошел ритуал. Почти все отвечали одинаково, что либо не помнят, либо вообще не хотят говорить. Но сегодня все будет иначе, — Он кивает в сторону помоста, и я замечаю, что там уже все готово для обряда: светлые ткани натянуты между стойками, в каменных чашах горит ровный огонь, а в центре отмечено место для обряда. — Они собираются провести обряд на глазах у всего зала.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь найти в нем хоть какое-то объяснение тому, почему все происходит именно так и именно сейчас. Почему тайну, которую хранили годами, решили вдруг вынести на свет?

Адарис смотрит на меня внимательно, ожидая, что я скажу дальше.

— Ты переживаешь?

— Немного, — признаю я и делаю короткий вдох. — Эта неизвестность пугает больше самого обряда.

Музыка затихает, последние ноты виелей тонут в шуме голосов, и только теперь я замечаю, как зал наполняется другими звуками. Кто-то аплодирует, кто-то смеется, мелькают золотые маски, загораются новые лампы. Я не сразу понимаю, что Адарис отпускает мою руку, и именно в этот момент рядом появляется Эзар.

Сердце начинает биться чаще. Я не готова видеть его здесь, не готова к его вниманию. Но он уже останавливается совсем близко и склоняется в вежливом поклоне.

— Разрешите, Ваше Высочество, пригласить на танец мою сестру? — Эзар не отводит взгляда от моего лица. Его слова звучат скорее как заявление, чем как просьба. — Надо же показать пример. Семья — главное украшение бала.

Адарис сдержанно улыбается. Его ладонь на моей талии задерживается еще на секунду, а потом он отпускает меня.

— Ей сегодня нужна поддержка, — говорит он. — И если кому и доверять, то семье.

Я киваю, хотя внутри поднимается напряжение, как перед грозой. Рядом с Эзаром я всегда чувствую себя иначе, чем с остальными. Его присутствие прорезает зал тонкой, невидимой нитью.

Он уверенно берет меня за руку и ведет к середине зала. Пальцы у него жесткие, движения быстрые, шаг резкий. Мы начинаем танец, и я подстраиваюсь под его темп, но сразу чувствую в его ритме что-то слишком напряженное, как если бы он вел в танце не только меня, но и собственное раздражение.

— Рада ли ты этому дню, сестра? — спрашивает он, его лицо не выражает эмоций.

Я отвожу взгляд в сторону. Лгать не хочется ни ему, ни себе. Внутри появляется странное покалывание, будто он пригласил меня на танец ради этого момента, и ждал, чтобы задать вопрос.

— Ты же знаешь, — отвечаю спокойно. — Я никогда об этом не мечтала.

Эзар внимательно смотрит на меня. Его глаза не мигают, а шаг становится мягче, словно он специально подстраивается, чтобы не спугнуть. Он склоняется ближе, так, чтобы слова услышала только я.

— А что если я скажу тебе, что не нужно будет ни с кем сливаться? — его голос звучит холодно, и в то же время в нем есть что-то острое, от чего внутри сразу становится напряженно. — Что если я наконец смогу дать тебе то, о чем ты так долго мечтала? Свободу, Элария.

Я сбиваюсь с шага. Пальцы на его плече цепенеют. Все внутри сжимается от дурного предчувствия. Мне не нравится этот тон и не нравится та уверенность, которая звучит в его словах.

— Ты пугаешь меня, Эзар, — говорю я, сжимая его ладонь крепче. — Что ты задумал? Что ты собираешься делать?

Он улыбается едва заметно.

— Я говорил тебе, что скоро все изменится, — отвечает он шепотом, скользя взглядом по залу и задерживая его на масках, на улыбающихся людях и эридах вокруг. — Сегодня самый подходящий момент для перемен, не находишь? Посмотри на них. Они улыбаются нам лишь раз в году. Людям все равно, кого любить и кого предавать. Но больше никто не будет решать за нас, Элария. Ни жрецы, ни Совет, ни эти самодовольные лица в золотых масках.

— Эзар, хватит, — говорю я громче, чем нужно. — Объясни. Ты не имеешь права втягивать меня в свои тайны. Говори прямо, что ты задумал?

Он склоняет голову ближе, рука его на моей талии сжимается крепче.

— Как только этот танец закончится, — отвечает он, уводя взгляд в сторону, — ты должна незаметно уйти в боковой проход за статуей двух львов, что у восточной стены. Не оборачивайся и не останавливайся ни на чье замечание. Там будут ждать мои эриды, они отведут тебя в безопасное место, где никто не найдет, пока все не закончится. Верь мне, сестра, скоро здесь станет очень жарко.

В груди нарастает паника. Кажется, я тону в его словах, а ноги сами продолжают двигаться по кругу, не слушая разум.

— Что ты хочешь устроить, Эзар? Переворот? Восстание?

Его губы трогает тень улыбки. Глаза темнеют, и в них появляется тот самый блеск, который я всегда знала, как знак беды.

— Я собираюсь вернуть нам свободу, Элария. Больше никто не будет указывать нам, кому принадлежать, кого спасать, ради кого жертвовать собой. Сегодня — ночь перемен, и ты должна быть в безопасности, когда все начнется.

Мой брат сошел с ума. Проклятие, он говорит об этом всерьез. Если раньше еще можно было подумать, что это просто слова, упрямые мечты, злые фантазии, которые он носит в себе, то сейчас в его голосе нет сомнений. Он говорит так, будто все уже готово. Будто решения приняты, люди расставлены, ходы просчитаны. Будто этот зал, музыка, огни и маски — всего лишь прикрытие. Чтобы что? Чтобы пролилась кровь? Чтобы разрушить порядок, который держался веками?

Я ищу взглядом Адариса среди лиц и масок, среди пар, что кружат вплотную, но не вижу его нигде. Сердце стучит сильнее, словно предупреждает. Тревога сжимает внутри, и руки на миг становятся холоднее.

— А Адарис? Что с ним? Он знает, что ты задумал?

Эзар коротко усмехается. В глазах появляется жесткость.

— Принцы всегда исчезают в самый важный момент, — отвечает он и делает резкий шаг, разворачивая меня так, чтобы я не смогла выскользнуть. — Не волнуйся. С ним все будет так, как должно быть. Он сам выберет сторону, когда все начнется. А ты о нем думать не должна. Не сейчас.

В груди поднимается паника. Хочется вырваться, окликнуть кого-то, найти Адариса хотя бы взглядом, но вокруг только незнакомые лица, только музыка и перья, только клювы масок, блеск люстр и разговоры, которые звучит слишком спокойно. Я как в ловушке. Шаг за шагом Эзар ведет меня ближе к восточной стене, туда, где между статуями львов уходит в тень узкий проход.

— Эзар, я не уйду, пока не увижу Адариса.

— Ты все равно ничего не изменишь. Сейчас важно только одно. Тебе нужно выбраться отсюда и сохранить себе жизнь. Если останешься, попадешь под удар вместе со всеми. Пожалуйста, Элария, не заставляй меня делать это силой.

Я смотрю на Эзара и не понимаю, откуда в нем эта уверенность. Как он вообще решил, что справится? Что может вот так, за одну ночь, перевернуть весь прежний порядок в свою сторону и удержать. Будто достаточно просто сломать один замок, а дальше мир сам как-нибудь подстроится под нас. Если брату удастся, что будет дальше? Эриды станут править Веларроном? Всем Альверондом? Мы слишком долго были рядом с людьми, а не над.

И почему я должна уйти, когда не могу. Не могу сделать этот шаг, не могу бросить Адариса здесь, потому что без него кажется, что дальше я не выдержу и просто рассыплюсь. Внутри все содрогается, руки дрожат так сильно, что взгляд на мгновение мутнеет, и приходится цепляться за дыхание, чтобы не потерять равновесие. Если Эзар проиграет в этом сражении, люди не простят ни ему, ни всем эридам этого шага, и без людей мы останемся без их имфириона, и что будет тогда, я даже боюсь представить.

Музыка стихает. Я понимаю, что до конца танца остается всего несколько шагов, а вместе с ними заканчивается и вся иллюзия безопасности.

— Беги, Элария, — быстро говорит брат, наклоняясь так близко, что холод его дыхания касается виска. — Сейчас.

Он резко разжимает пальцы и делает шаг в сторону, отрезая меня от себя. Музыка окончательно обрывается, кто-то хлопает в ладоши, зал шумит, пары расходятся. Я делаю шаг назад… и вместо прохода за львами разворачиваюсь в другую сторону.

Ноги сами несут меня вглубь зала. Сердце колотится так, что шум крови перекрывает голоса вокруг. Я ищу его лихорадочно и отчаянно, не разбирая лиц. Маски, перья, золото, белый шелк сливаются в одно движущееся пятно. Адариса нет. Ни у колонн, ни у балкона, ни у входа.

— Адарис… — вырывается шепотом, и в этот же момент чья-то рука крепко хватает меня за локоть.

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но хватка только усиливается, пальцы врезаются в ткань платья.

— Не дергайся, — произносит низкий женский голос со спины. — Ты идешь со мной, хладница.

Я оборачиваюсь, моргая от паники, и вижу Дояну.

— Отпустите меня, — вырывается резко, голос срывается. Я дергаюсь сильнее, пытаясь вырвать руку, но ее пальцы впиваются, как когти, и от боли я морщусь. — Что происходит? Почему вы меня тащите? Дояна, остановитесь, я ничего не сделала.

Она зажимает мне рот ладонью так резко и сильно, что дыхание сбивается.

— Молчи, — шипит она мне в ухо. — Только пикнешь, будет хуже. Сейчас не время для твоих истерик.

Я снова дергаюсь, пытаюсь вырваться, но она продолжает тащить меня, пока мы не вваливаемся в маленькую комнату, похожую на заброшенный кабинет.

Дояна швыряет меня на пол, и я падаю так резко, что платье задирается, а колени бьются о холодный камень. Я не успеваю подняться, как к горлу прижимается холодное лезвие.

— Хоть царапина на ней появится, Дояна, и я разорву тебя!

Я вздрагиваю всем телом, когда воздух разрезает этот знакомый голос. Лезвие на миг замирает, я судорожно втягиваю воздух и только теперь вижу Адариса.

Он сидит у стены на низком стуле. Руки заведены за спину и стянуты веревками, плечи напряжены, в попытке их разорвать. Маски на нем нет, волосы растрепаны, на скуле темнеет след удара. Он смотрит прямо на меня, и от этого взгляда внутри все проваливается в пятки.

— Адарис…

Я тянусь к нему взглядом, забывая о холоде лезвия на шее.

Дояна сипло смеется за спиной.

— Не переживай, принц, — говорит она, и в ее словах слышится удовлетворение, а ладонь с ножом сильнее прижимается к моей коже. — Твоя хладница сегодня прольет кровь и без твоих угроз, она сделает ровно то, для чего была рождена.

— Отпусти ее! — голос Адариса срывается, становится хриплым, он подается вперед, насколько позволяют путы. — Мне не нужен трон, слышите? Я отказываюсь от всего, только отпустите ее, заберите все, что хотите, только не трогайте ее.

— Трон тебе и правда больше не понадобится.

Голос звучит спокойно и холодно.

Я поднимаю взгляд и только сейчас замечаю Хелмара, который стоит в другом конце комнаты у стола, опираясь ладонью о край. Свет лампы ложится на его лицо, подчеркивая сосредоточенность и странное удовлетворение в глазах.

Он делает шаг вперед, и взгляд его скользит по мне, затем по Адарису.

— Хладницу наследного принца кто-то убил, — говорит он ровно, поправляя край рукава, будто сообщает пустяк. — Далию. Она мертва. И теперь обряд слияния под угрозой.

— Вы думаете, это я? — вырывается у меня резко, голос срывается, я дергаюсь в хватке Дояны и пытаюсь подняться, но нож сильнее прижимается к горлу, заставляя снова опуститься на колени. — Я этого не делала, не я убивала ее.

Хелмар качает головой. Улыбка не сходит с лица. Он выпрямляется, скрещивая руки на груди и смотрит на меня оценивающе, как на вещь, которой можно распорядиться.

— Конечно, не ты, — отвечает он так же спокойно. — Это сделал твой господин, Адарис. Ему выгодно, чтобы Дариан в этот день остался без хладницы, без обряда слияния и без трона, который он так стремится отобрать. Он подстроил все, чтобы ослабить брата. А теперь мы сделаем так, что его план обернется против него самого.

— Не слушай их, Элария, — рычит Адарис, дергаясь так резко, что веревки скрипят от натяжения. — Я не убивал Далию. Даже думать так не смей. Я бы не сделал этого. Никогда.

— Вы лжете, — вырывается у меня, и взгляд срывается с него к Хелмару, к его спокойной, выверенной улыбке. — Это все ложь. Вы просто ищете виноватого, чтобы свалить все на него, чтобы вам никто не мешал делать то, что вы задумали.

Дояна тянет меня за волосы, заставляя поднять голову. Внутри поднимается злость на их холодную уверенность, на эту игру, где мы всего лишь пешки. Вижу, как у Адариса дрожат руки от ярости и бессилия.

— Если бы я хотел кому-то навредить, — говорит он, глядя прямо на Хелмара, — я бы не стал делать это так. И не втягивайте сюда Эларию. Она ни при чем.

— Если ты убил хладницу своего брата, — произносит советник. — Мы заберем хладницу у тебя, Адарис. Таков порядок. Таков наш ответ.

Слова падают тяжело, и смысл доходит не сразу. Заберут. Меня.

— Нет, — Адарис резко дергается, стул с глухим скрежетом сдвигается по камню. — Нет. Не смейте ее трогать! Слышишь меня, Хелмар? — рычит он. — Не смейте. Возьмите меня. Делайте со мной что угодно. Но ее не трогайте!

Советник спокойно смотрит на него, слегка склоняя голову, оценивая масштаб ярости, которую только что вызвал.

— Не беспокойтесь, — говорит он, приподнимая брови, словно сообщает что-то совершенно обыденное. — Она останется жива. Просто теперь мы сделаем ее частью трона Дариана.

Я замираю на миг, чувствуя, как внутри все вспыхивает от его слов. Они хотят сделать из меня хладницу Дариана, забрать у Адариса, слить меня с ним насильно, чтобы трон был их. Эта мысль бьет, как удар в живот, заставляя внутри все кипеть от злости, потому что я не вещь, которую можно передавать, как кубок на пиру, и этот нож у горла только усиливает эту ярость, заставляя тело напрягаться, готовое драться, и я думаю, что если они попробуют, то я укушу, расцарапаю, сделаю все, чтобы не дать им сделать это.

Дверь распахивается с резким скрипом, и в комнату двое стражников вталкивают Дариана. Он замирает на пороге, взгляд сразу выхватывает меня в руках Дояны, затем скользит к связанному Адарису с растрепанными волосами и отчаянным, звериным лицом.

— Что вы творите?! — его голос звучит иначе, чем обычно. В нем нет ни мягкости, ни привычной сдержанности, только потрясение и паника. — Почему она на полу? Уберите нож. Немедленно.

— Не переживайте, Ваше Высочество, — Хелмар медленно поворачивается к нему и одним движением поправляет перстень на указательном пальце. — Вашу хладницу убили, но мы нашли вам новую. Обряд слияния состоится. Просто следуйте плану, и все будет в порядке. Трон ждет вас с новой силой.

— Нет! — вырывается у меня резко. Я дергаюсь в хватке Дояны, пытаюсь подняться, но нож прижимается сильнее, так что я чувствую, как капелька крови стекает вниз по ключице.

Ненависть накрывает сразу. К Дояне с ее ножом. К Хелмару с его спокойной улыбкой. Эта злость толкает говорить громче.

— Я хладница Адариса! — кричу я, не отводя взгляда. — Вы не заставите меня. Я не вещь, чтобы перекидывать от одного к другому. Отпустите меня, или я закричу так, что весь зал услышит. Ваш план рухнет, потому что я не сломаюсь так, как вы хотите.

— Халевир, вы сошли с ума, — говорит Дариан глухо, с трудом удерживая голос ровным. — Я не позволю этого. Я не просил о таком. Я не приму корону такой ценой. Уберите от нее нож. Сейчас же.

— Это для вашего же блага, Ваше Высочество. Вам нужна хладница, чтобы короноваться. Без обряда слияния трон останется пустым, а порядок — под угрозой. А вашему брату хладница не нужна. Если у него ее не будет, он не сможет короноваться. Мы решим сразу две задачи. Заберем ее у него и сделаем вашей.

Слова падают одно за другим, как камни.

— Нет… — Дариан рассеянно качает головой, не веря услышанному. — Это не решение. Это насилие.

— Это власть, — строго констатирует Хелмар. — И порядок.

— Я убью тебя, — хрипит Адарис, глядя на советника. — Клянусь, если вы к ней прикоснетесь… если вы хоть шаг сделаете…

— Соглашайся, Элария, — Дояна наклоняется ближе и шепчет мне в ухо, так тихо, что слышу только я, — Или мы убьем твоего принца прямо здесь, на твоих глазах, и его кровь будет на твоей совести.

Хелмар выпрямляется, взгляд скользит по мне, и он машет рукой Дояне.

— У нас нет времени. Заставь ее сказать, — произносит он жестко, и в этом голосе впервые нет вежливости. — Прямо сейчас. Нам нужна ее клятва.

Дояна так резко убирает нож от моего горла, что я на миг теряю равновесие. Я поднимаюсь, колени дрожат, платье сбилось. Отряхиваю его и делаю вдох, потом еще один.

И в тот же миг все меняется.

Дояна разворачивается и прижимает нож к горлу Адариса. Сталь касается кожи, и я вижу, как по его шее медленно проступает тонкая красная линия.

— Один неверный шаг, — говорит она холодно, — и он умрет первым.

— Нет! — выкрикиваю я и делаю шаг, не думая, но останавливаюсь, когда нож прижимается сильнее. — Не трогай его!

Адарис смотрит на меня так, желая удержать в памяти каждую черту моего лица, каждый миг, который у нас еще есть.

— Не смей, Элария, — он говорит с усилием, каждое слово дается ему через боль, — Не смей ради меня ломать себя.

Хелмар не слышит его. Он встает между нами, сцепляя руки за спиной и закрывая его от моего взгляда.

— Элария, ты дашь клятву наследнику здесь и сейчас, — произносит он требовательно, глядя прямо на меня. — Ты принесешь клятву хладницы, признаешь Дариана своим господином и согласишься на обряд слияния.

Дариан резко качает головой, отступая на шаг.

— Вы сошли с ума. Я не приму этого, я не позволю ей клясться под угрозой смерти брата, это преступление, это мерзость.

— Забудьте о совести, Ваше Высочество, — твердо произносит Хелмар. — Сейчас важен только трон, а трон без хладницы, слитой с вами — пустой.

Дояна бросает на меня короткий взгляд, и этого хватает, чтобы внутри все сжалось в тугой узел. Я смотрю на Адариса, на тонкую полоску крови у его горла, на искаженное лицо Дариана, на Хелмара, который стоит так спокойно, как если бы все происходящее давно было разложено по шагам и не вызывало у него удивления.

Горло сжимается, но слова все равно находятся.

— Остановитесь, я скажу. Только уберите лезвие.

— Элария, нет…

Хелмар удовлетворенно кивает, будто именно этого и ждал с самого начала.

— Говори, Элария Дарр. Клятва должна быть ясной, чтобы все услышали.

Нож у горла Адариса остается, и в этот момент становится ясно, что выбора на самом деле нет, потому что каждое слово, которое я сейчас скажу, будет стоить его жизни.

Я делаю шаг к Дариану, хотя ноги не слушаются и пол под ними плывет, но я все равно иду и останавливаюсь перед ним, медленно опускаюсь на колени, ткань платья шуршит, и холод камня снова поднимается в тело.

Бросаю взгляд на Адариса. Сердце бьется так громко, что заглушает все вокруг.

— Не смотри. Пожалуйста, не слушай, закрой глаза.

Я делаю вдох, и воздух царапает горло, внутри все рвется и кричит, но наружу выходит только шепот.

— Клянусь… — слова застревают, я делаю паузу, и продолжаю. — Служить и хранить покой династии…

— Нет, остановитесь, она не… она не должна…

— Скрывать свои мысли и чувства…

— Я убью каждого из вас, — Адарис срывается, и в этом крике уже нет человека, только загнанный зверь, который тянется ко мне. — Клянусь, каждого, ты меня слышишь, Хелмар, Дояна, я вырежу этот зал до камня!

— Отказываться от желания быть свободной, подчиняться старшим и следовать их слову, принимать страх и наказание как часть долга…

Внутри все рушится, эта клятва жжет, как огонь, который нельзя погасить, и я чувствую, как голос срывается, но все равно говорю дальше.

— Быть верной закону, не искать славы и не ждать награды, быть тенью среди света и силой там, где растет тревога.

— Нет, проклятие… Элария замолчи!

— Да не отвернется от меня милость короны, пока служу я дому Эрданов и королю Веларрона, пусть клятва моя будет крепче страха и памяти, пусть воля короны ведет меня, а имя мое останется только в служении, ибо серебро служит, а золото правит.

Слова заканчиваются, и в этот момент внутри что-то обрывается. Тело дрожит, колени подкашиваются, я падаю вперед и упираюсь ладонями в пол, кровь капает с шеи на камень, и смешивается с пылью, дыхание рвется, я не могу вдохнуть и только всхлипываю, потому что это конец, потому что я сказала то, чего не хотела, потому что Адарис потерял меня, а я потеряла себя, и пустота внутри становится такой огромной, что кажется, она поглотит все.

Дояна убирает нож, но облегчения не приходит. Вместо него по венам разливается холод, и я поднимаю взгляд на Дариана. Он стоит неподвижно, лицо у него бледное, руки дрожат, словно он не знает, куда их деть.

Внутри меня все сломано, окончательно и без возможности собраться обратно. Эта клятва разъедает изнутри, как яд, который уже разошелся по крови и который невозможно вывести. Я знаю, что ничего не будет прежним, и от этого знания становится только хуже, потому что все, что начнется дальше, будет больнее, чем то, что произошло сейчас.