— Утро наступило, — слышу хриплый голос Адариса у самого уха. — Просыпайся, Элария.

Открываю глаза, и первое, что вижу — его лицо. Он лежит рядом на боку, локоть опирается о подушку, волосы немного спутаны, в глазах еще не ушла ночная усталость, но уже проснулась решимость. Я не сразу вспоминаю, где мы, что это его комната, и что мы лежим в одной постели, а под тяжелым одеялом все еще держится остаточное тепло.

Адарис тянется ко мне ближе, убирая с моего лба прядь волос.

— Я хочу тебе кое-что показать, — он улыбается едва заметно, но в голосе уже звучит привычное упрямство.

Я моргаю, приподнимаясь на локте, одеяло сползает с плеч, и я тяну его выше, чувствуя, как любопытство пересиливает сонливость.

— Опять сюрпризы?

Он плавно встает с кровати, тянет меня за руку, заставляя подняться.

— Тебе понравится, обещаю, — говорит он, подходя к стулу, где лежит его плащ. — Там холодно, — объясняет он, накидывая тяжелую ткань на мои плечи. — Утро раннее, ветер с леса.

— Где там? Куда мы идем?

Адарис подходит к шторе, отодвигая ее одним движением, за ней открывается дверь с прозрачным стеклом. Он открывает ее и тут же холодный воздух врывается в комнату, треплет волосы, отчего я вздрагиваю, кутаясь в плащ.

— Сюда, — манит он, выходя первым и потянув меня за собой. — Посмотри. Это мой вид каждое утро.

Я выхожу на балкон, ветер хлещет в лицо с запахом леса, и замираю, глядя перед собой. Первым делом в глаза бросается кованое ограждение — черный металл закручивается в сложные узоры, по которым тянутся густые плети цветов. Они обвивают балкон со всех сторон, венчают перила белыми бутонами, похожими на лилии. Пальцы касаются одного из матовых лепестков — он прохладный и гладкий, кажется искусственным на ощупь. Я не могу оторвать взгляда, вдыхаю его запах, и только потом взгляд уходит за балкон. Сосновый лес раскинулся внизу, хвоя шуршит под порывами ветра, а дальше, за горизонтом, где небо светлеет от рассвета, вырисовываются горы, покрытые снегом.

— Горы… — выдыхаю я, подходя к перилам и впиваясь пальцами в холодный металл.

Адарис подходит сзади, обнимая меня за талию и прижимая к себе.

— Смотрю на них каждое утро. Напоминают, что наш мир гораздо больше этого замка. Когда-нибудь… покажу тебе их ближе.

Я прижимаюсь к его груди, его подбородок касается моей макушки, а взгляд уходит куда-то за горизонт, туда, где рассвет только начинает окрашивать снег на горных склонах. Мне хочется поверить, что он правда покажет мне эти горы, что мы уедем отсюда когда-нибудь, и все, что было здесь, останется лишь воспоминанием. Но внутри остается сомнение. Это возможно только если он помирится с Дарианом, только если перестанет смотреть на брата как на соперника, перестанет хотеть занять его место, перестанет мечтать о том, чтобы объявить о себе как о законном наследнике и повести за собой всех, кто устал от прежней власти.

Не знаю, готов ли он к этому. Не знаю, сможет ли он отпустить эти амбиции и позволить себе быть вторым. Я не уверена, что во мне хватит сил убедить его, что этого достаточно. Мне страшно, что однажды я увижу в нем не только того, кто стал мне близок, но и того, кто готов разрушить все, чтобы стать первым.

— Эзар рассказывал, что там, в горах, есть заброшенное поселение, — говорю я с ноткой ностальгии, не отрывая взгляда от линии хребта. — Он говорил, что первые эриды пришли именно оттуда. Что это якобы наше начало. Я тогда подумала, что это просто красивая история, чтобы мы не забывали, откуда мы.

— Да, оно там есть.

— Ты там был? Видел его сам?

— Один раз, — отвечает он с легким вздохом. — Мне с отрядом нужно было добраться до Элмора, но мы сбились с пути. Наткнулись случайно. Там красиво, но холодно так, что даже летом кости сводит.

Я пытаюсь представить это место. Низкие каменные дома, словно вырезанные прямо из скалы. Пустые проемы вместо окон, в которых свистит ветер, и снег в горах, который не тает даже летом.

Опираюсь рукой о перила, чтобы устоять на ветру, пальцы скользят по металлу, но вдруг что-то острое вонзается в кожу.

— Ай! — вскрикиваю я, отдергивая руку, и смотрю на палец, из которого торчит острый шип и кровь течет тонкой струйкой. — Этот цветок… он с шипами?

Адарис мгновенно хватает мою руку, подносит ближе к глазам, осторожно сжимая мой палец, чтобы рассмотреть.

— Держись. Я вытащу. Не дергайся, иначе глубже уйдет.

Я морщусь от внезапного укола в пальце, но тут же забываю о своей боли, когда Адарис шипит сквозь зубы, отдергивая руку.

— Проклятье, — ругается он, тряся рукой, так что кровь размазывается. — Этот шип… Неловко вышло.

— Оказывается, даже принц тьмы умеет быть неуклюжим, — улыбаюсь я игриво и сдерживая смешок.

Адарис достает из кармана платок, и быстро вытирает кровь сначала с моего пальца, потом с собственного.

В этот момент я вспоминаю, как Эзар вдыхал в меня имфирион, чтобы снять боль после раны. Внутри появляется странное желание проверить, получится ли у меня хоть что-то из того, что сделал мой брат.

— Хочу кое-что попробовать, — я бросаю взгляд на свой палец, потом на Адариса, немного смущаясь от своей затеи. — Только не смейся.

— Что ты хочешь сделать? — спрашивает он, с подозрением приподнимая бровь, ожидая, что я выкину что-нибудь несуразное.

Я ощущаю, как щеки вспыхивают, но решаюсь объяснить.

— Нужно, чтобы ты открыл рот и наклонился ближе. Ты же очень высокий, а мне неудобно тянуться. Только не смейся, ладно? Просто доверься мне.

Он смотрит на меня оценивающе, задаваясь вопросом не шучу ли я, но все же наклоняется ближе, так что я чувствую, как внутри все трепещет от волнения.

Аккуратно прикасаюсь ладонью к его щеке, провожу пальцами по губам. Делаю медленный вдох, собирая имфирион внутри себя, одновременно вспоминая, как это было с Эзаром.

— Просто дыши, — шепчу я, сама не веря, что делаю это.

Тянусь к нему ближе, губы едва касаются его, и выдыхаю, передавая поток. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, просто стараюсь направить свой имфирион прямо к нему. Но Адарис вдруг резко тянет меня ближе, его рука ложится мне на затылок, губы касаются моих, и он целует меня. Поцелуй получается неожиданно глубоким. Он впитывает выдох, пьет из меня этот поток, и внутри все наполняется дрожью.

Адарис первым отрывается от моих губ, дыхание у него становится тяжелым, когда его лоб касается моего. Он не спешит открывать глаза, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, задерживаясь на мгновение, в попытке унять собственное волнение. Несколько секунд мы просто стоим, прижимаясь лбами, дышим вместе в одном ритме.

— Это было… совсем не то, чего я ожидал, — говорит он хрипло. — Ты умеешь удивлять, хладница.

— Вообще-то целовать было не обязательно, — выдыхаю я, смотря на него исподлобья. — Я собиралась просто попробовать выдохнуть в тебя имфирион, а ты взял и поцеловал меня.

Я касаюсь его груди ладонью и тяну поток имфириона из него самого, направляя к ране на пальце. Энергия течет холодной волной, стягивая кожу, и я вижу, как порез покрывается тонкой корочкой инея, рана затягивается под ней, оставляя только легкий рубец.

Адарис подносит руку ближе к глазам, медленно проводит пальцем по ледяной корочке, не веря в то, что видит.

— Мне безумно понравилось, как ты это сделала, — выдыхает он наконец.

Адарис оглядывается на перила, где белые бутоны колышутся на ветру. Он тянется к одному из стеблей и аккуратно срывает цветок, чтобы не уколоться снова.

— Держи, — предлагает он, поднося цветок к моим волосам и вставляя его осторожно за ухо. — Это нивелия.

— Нивелия? — переспрашиваю я, прикасаясь к цветку кончиками пальцев. — Никогда не слышала. Они… красивые, но шипастые.

Адарис кивает, взгляд его скользит по лозе, обвивающей перила, перебирая пальцами один из шипов.

— По легенде, они когда-то были обычными лилиями.

— По легенде? Расскажешь?

Я ощущаю, как ветер тянет за пряди волос, цветок покачивается у моего уха. Вижу, что Адарис смотрит на меня долго, решая, рассказывать или нет. В его лице появляется что-то задумчивое, пока пальцы перебирают другой стебель.

— Давным-давно, — начинает он наконец, опуская взгляд на цветы, — в саду росла белая лилия, слабая и нежная, она легко рвалась от порывов ветра, дрожала от каждого дуновения, и казалось, вот-вот сломается. Рядом с ней цвела алая роза, которая видела ее страдания. Роза была сильной, но слишком далекой и не могла приблизиться, и только наблюдала, как лилия становится все тоньше и прозрачнее, словно исчезает от времени.

Он уводит взгляд вдаль, в сторону гор, где ветер гуляет по склонам.

— Каждый рассвет роза протягивала к ней свой стебель, пыталась дотянуться ближе, хотя знала, что между ними расстояние. И все равно каждый день росла навстречу, пока однажды не коснулась лепестков лилии своими листьями. Тогда она осторожно обняла лилию стеблем, закрыла своими шипами от ветра, от дождя и даже от солнца, чтобы ничто не могло навредить ей.

— А как тогда шипы оказались у лилии? — спрашиваю я заинтригованно. — Почему теперь у этих цветов они есть?

Он слегка улыбается, смотря на сплетенные стебли у перил, и касаясь пальцами белого бутона.

— Со временем лилия и роза слились в одно растение. Они так тесно переплелись, что уже никто не мог сказать, где заканчивается одна и начинается другая. Лепестки остались белыми, как у лилии, а шипы и стебель, как у розы. Нивелия цветет круглый год и не боится ни снега, ни зноя.

— Красиво звучит. А кто рассказал тебе про них? Не сам же ты придумал эту историю.

Адарис улыбается, рука его скользит по моей спине, прижимая ближе, и он отводит взгляд к горам, где солнце поднимается выше, окрашивая пики золотом.

— Хельма, — признает он, голос смягчается, пока его пальцы перебирают мои волосы у виска. — Та лекарь, которая приходила к тебе. Она растила меня первые годы. Каждую ночь рассказывала легенду о нивелиях — белых цветах, которые сажают у могил усопших, чтобы оберегать душу. Но если цветок расцветет черным, это знак, что мир нарушен, что кто-то остался здесь — не до конца живой, не до конца ушедший.

— Как это понимать?

— Это значит, что не все отпущено, — добавляет он уже тише. — Бывает, что человек умирает, но что-то его держит — страх, любовь или незаконченное дело. Тогда душа не может уйти дальше, остается здесь, как будто сама тянет себя обратно. Хельма говорила, что если у могилы расцвел черный цветок, значит, кто-то не закончил свой путь. Иногда такой цветок — предупреждение, что мертвый может вернуться. Или что кто-то из живых не отпустил его.

— Мертвый оживет? — спрашиваю я, не скрывая удивления, которое прорывается в голосе. — Но как? Тело же… оно разлагается, становится непригодным. Плоть гниет, запах стоит невыносимый. Душа не сможет вернуться в такую оболочку — это же не сосуд, который можно починить. Это… это звучит как сказка, чтобы пугать детей.

— Это ведь просто поверье, Элария, — произносит он успокаивающе. — Старая сказка, которую рассказывают, чтобы люди надеялись, что тот, кого потеряли, однажды вернется. Что если посадить у могилы такой цветок, он впитает тоску, и однажды душа найдет дорогу назад. Красиво звучит, правда? Почти утешительно.

Он делает паузу, проводя большим пальцем по лепестку, и смотрит на меня с тоскливой улыбкой.

— Ты ведь не поверила, что это возможно? — спрашивает он, наклоняя голову, и в голосе появляется что-то почти детское, как если бы он сам когда-то верил и теперь проверяет, поверит ли кто-то еще. — Что душа может вернуться в разлагающееся тело? Что плоть вдруг стянется, кости срастутся, кожа разгладится, а глаза снова откроются? Это же сказка. Люди придумывают такие истории, чтобы не сойти с ума от горя. Чтобы поверить, что смерть — не конец. А на самом деле… — он пожимает плечами, улыбка становится шире, но в ней нет радости, — на самом деле цветок просто чернеет от сырости и времени. И все.

Я стою, чувствуя, как ветер холодит щеки. Никогда так ни с кем не разговаривала, никто не делился со мной легендами, не рассказывал сказок, которые заставляют сердце замирать, как сейчас. С ним, слова льются как музыка, и я жадно ловлю каждое, потому что это делает меня не хладницей, а просто Эларией, обычной девушкой, которая слушает и верит. Любопытство горит внутри, хочется слушать его голос дальше, как он рассказывает, с этой хрипотцой, которая заставляет мурашки бежать по коже.

— Знаешь ли ты еще истории? — вырывается у меня с предвкушением.

— Конечно, — отвечает он, с предвкушением в глазах. — И одна из них моя самая любимая. Хочешь услышать? Только… это не для балкона. Здесь слишком ветрено. Пойдем внутрь, там тише, и я расскажу все, от начала до конца.

Я киваю, чувствуя, как сердце подпрыгивает от нетерпения, и позволяю ему провести меня обратно в комнату. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ветер и оставляя нас в тепле полумрака.

— Жил когда-то жестокий принц, который рос в своей собственной черноте, — начинает он, разворачивая меня к себе. Он расстегивает пряжку у меня на плаще, ткань плавно сползает с плеч и падает тяжелой волной у наших ног. — Принц думал, что тьма — это все, что у него есть, она защищала его. Он причинял боль другим, чтобы не чувствовать свою, и мир вокруг него становился таким же темным, как его душа.

Адарис мягко касается моих волос, пальцы медленно собирают прядь, заправляя за ухо, будто это часть самой истории. Я чувствую, как тепло его ладони скользит по моей скуле. Кожа горит под этим прикосновением, несмотря на то что еще минуту назад ветер пробирал до костей.

— И однажды… он увидел прекрасную девушку, — продолжает он, не отводя взгляда от моих глаз, его голос понижается до шепота, обволакивая меня, как теплый туман. — Она не побоялась подойти ближе, не отступая от шипов, которые он отрастил вокруг себя. Эти шипы были острыми, как кинжалы, рождены из боли и гнева, они ранили всех, кто пытался приблизиться, оставляя кровавые следы и шрамы. Но она… она не испугалась, не отступила, ее нежные пальцы коснулись их кончиков, и вместо боли шипы начали таять под ее прикосновением, становясь мягче, превращаясь в нечто, что могло защищать, а не только ранить.

Его руки медленно скользят по моим плечам, становясь частью этой сказки. Пальцы задерживаются на ключицах, проводят легкую линию вниз, вызывая дрожь, которая эхом отзывается в каждом слове.

— Ее свет проник в его черноту, как луч в пещеру, разгоняя тени по углам, — от хрипло выдыхает, наклоняясь к моей шее, оставляя легкий след поцелуев, в то время как его рука спускается ниже, прижимая меня к себе. — Этот свет разгорелся в его душе, сначала слабый, как искра в ночи, но с каждым взглядом на нее он вспыхивал сильнее, разгоняя черноту дальше и дальше, пока принц не понял, что без нее эта тьма вернется и поглотит его целиком. Он учился доверять, открывать сердце, которое давно запер на замок, и с ней рядом его шипы стали не оружием, а защитой для них обоих.

— И принц оказался первым, кто понял ее желание, — продолжаю я. Голос срывается на стон, когда его вторая рука скользит вниз, по бедру, задирая край сорочки. — Позволил ей оставаться самой собой в этом мире, который пытался ее подавить и сломать. Он единственный, кто видел ее настоящую — с вопросами, с упрямством, с искрой, которая жгла его тьму, и не гасил ее, а раздувал, делая сильнее.

Его губы впиваются в мои с жадным голодом, и весь мир сжимается до вкуса его поцелуя с ароматом утреннего ветра и хвои. Руки Адариса скользят по моей талии, крепко сжимая, и в этом прикосновении чувствуется желание, которое эхом отзывается во мне. Он легко приподнимает меня, сажая на край стола, и я ощущаю прохладную гладкость дерева под собой, контрастирующую с жаром его тела. Сорочка задирается выше, ткань шелестит, обнажая кожу, когда мои ноги инстинктивно обвивают его бедра, прижимая ближе.

— Эта девушка стала для него не просто огоньком, — выдыхает он, отрываясь от моих губ всего на миг, чтобы провести цепочкой жарких поцелуев по шее вниз, к ключице. Его дыхание обжигает кожу, заставляя меня выгнуться ему навстречу. — Она стала его жизнью, его искуплением, его последним шансом остаться человеком, а не монстром.

— А девушка поняла, что в этой тьме есть красота, — продолжаю я дрожащим голосом от его поцелуев, которые оставляют огненный след на коже, заставляя дыхание сбиваться, а тело таять под его прикосновениями. — Что принц не монстр, а тот, кто защищает ее от мира, который хотел сломать их обоих.

Его губы возвращаются к моим, но теперь поцелуй медленнее, но глубже. Его руки тянутся к шнуровке на моей груди, пальцы ловко развязывают узел, стягивают ткань вниз, обнажая кожу. Прохладный воздух комнаты касается разгоряченного тела, вызывая новую волну мурашек, смешанных с жаром его ладоней. В ответ мои пальцы тянутся к его рубашке, дрожащими руками расстегиваю пуговицы одну за другой, раскрывая ткань, обнажая твердую грудь, по которой скользят мои ладони, чувствуя биение сердца под кожей. Он стонет в мои губы, и этот звук вибрирует во мне, усиливая желание, и я прижимаюсь ближе, впитывая его тепло.

Адарис вдруг отрывается от поцелуя, легко подхватывая меня на руки. Я обвиваю руками его шею, чувствуя, как мир кружится, пока он несет меня к кровати. Он опускает меня на мягкие простыни, пальцы скользят по остаткам моей одежды, стягивая ее окончательно, оставляя меня полностью обнаженной под его взглядом. Его сильное и напряженное тело возвышается надо мной, как воплощение той тьмы, что манит и пугает одновременно.

Когда его рубашка и брюки оказываются на полу, Адарис ложится сверху, прижимая меня своим телом к постели. Жар разливается волной, а страх смешивается с желанием. И он это замечает.

— Помню, Элария, — выдыхает он хрипло. — Ты никогда… ни с кем. Я буду осторожен, обещаю.

Я молча киваю, доверяя ему всем телом, и губы мои прижимаются к его с новой жадностью. Стон вырывается из горла, когда он наконец заполняет меня, боль вспыхивает, пронзая на миг, но тут же тает, смешиваясь с нарастающим удовольствием.

— Продолжай историю, — хриплю я, дрожа от желания. — Что было дальше с принцем и девушкой? Тьма ушла навсегда?

— Они стали одним, — выдыхает он, сильнее вбиваясь в меня бедрами. — Как роза и лилия. Переплелись так тесно, что больше никто не смог сказать, где заканчивается он, а где начинается она. Огонь между ними разгорелся так ярко, что тьма отступила, оставив место свету, который они создали вместе. Принц почувствовал тепло, которого не знал, а девушка — силу, которую не имела раньше.

Он целует меня, я отвечаю, и уже не думаю о том, кто мы и что между нами допустимо. Я становлюсь частью этой истории, впускаю его так глубоко, как не впускала никого — ни в тело, ни в душу. Хочется навсегда остаться здесь, в этой постели, в этих руках, забыть про все пути и про выборы, которые еще ждут нас впереди.

— Пообещай, Адарис, — шепчу я, срывающимся на каждом слове голосом. — Пообещай, что все будет хорошо. Пообещай, что ты не исчезнешь, что не оставишь меня одну.

Он сжимает мое бедро крепче, скользя рукой к моему лицу, поднимает его, чтобы я смотрела только на него, и в этом взгляде такая сосредоточенность, словно он собирается произнести клятву.

— Обещаю, — выдыхает он. — Я не исчезну. Не оставлю. Даже если весь мир встанет против, даже если замок превратится в бойню — я вытащу нас обоих. Ты моя, Элария. Не хладница, не тень, а моя. И я буду рядом. Всегда.

Я вцепляюсь в его спину, позволяя себе наконец поверить ему полностью, даже если страх все еще дрожит где-то глубоко внутри. Мне хочется раствориться в этих словах, в его жаре, который пронизывает меня до самых кончиков пальцев. Прижимаюсь крепче, губы ищут его с отчаянной нежностью, дыхание сбивается в неровный ритм, слитый с его собственным. Я не знаю, что будет завтра — горы ли ждут нас, или новые тени, но сейчас мне ничего больше не нужно. Тьма и свет, боль и свобода — все смешалось в этом мгновении, и я хочу, чтобы оно никогда не заканчивалось.

Я ощущаю, как волна нарастает, как желание становится нестерпимым, захлестывая все существо, и как вся эта история, которая больше не сказка, а наша жизнь, расцветает здесь и сейчас, в кульминации, где шипы превращаются в лепестки, а тьма находит свой свет.