Каин

Стою у окна, спиной к залу, где за тонкой стеной готовят трон. На улице собирается толпа — мелькают флаги, шумит стража, кто-то уже строит ряды перед лестницей. Меня никто не видит отсюда. Я в тени, будто еще есть время не быть королем. Черный камзол сидит слишком плотно, тяжелая ткань вышита золотом по вороту и плечам. Я провожу ладонью по манжете. Все сделано так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что сегодня я не воин, не сын короля, а новый правитель. Не наследник. Король. Вот только внутри пусто, как если бы всю плоть выжгли до костей. И теперь на трон поведут не человека, а его отражение.

Кольцо Наэль еще на пальце. Все, что она строила: корабль, обещания, разговоры до рассвета, даже споры о границе — рухнуло за одну ночь. Эта девушка всегда была резкой, не боялась ударить первой, но я не думал, что ее удар придется держать на себе. И этот камень… Я кручу кольцо, прислоняю его к губам, чувствуя привкус железа. Не мне носить напоминание о том, кто готов был пронзить спину ради чужого трона.

Снимаю кольцо. Кладу его на подоконник. Больше не будет ни Наэль, ни Элмора, ни союза, где каждый шаг договоренность, за которой спрятан кинжал. Пусть Веларрон смотрит на меня — я один. Все, что осталось, держу сам.

Перевожу взгляд на зеркало рядом с дверью. В отражении вижу мрачный силуэт. Лицо еще моложе, чем я себя чувствую, глаза темные, щетина на щеках, губы слишком плотно сжаты. На лбу полосы усталости, и ни одной капли радости, ни даже облегчения. Только выученная прямая спина и внешнее равнодушие, как у статуи.

Внизу слышны голоса. Гремит чекан, собирают совет, жрец с короной, стража — все идет своим чередом. Мне бы думать о народе, о присяге, о том, сколько семей ждут, что новый король принесет им спокойствие, но внутри невыносимо тихо.

Селина.

Среди всех женщин, что были в моей жизни — сколько их было? Пять? Десять? Никогда не считал. Лица стирались, имена были только для приличия. Легко давалось и забывать, и вычеркивать. Даже с Наэль все было правильно. Союз, долг, власть, постель, как переговоры и никто не ждал нежности, каждый хотел взять свое. Только однажды — однажды кто-то смог пройти глубже, за все эти стены, которые я годами возводил. Ирония? Та, у кого внутри нет ни любви, ни привязанности, стала тем, чье отсутствие теперь жжет под ребрами сильнее любой боли.

Селина.

Холодная эрида, у которой на месте сердца — лед. Она, которая никогда не скажет мне ни слова нежности, никогда не станет ждать, когда я вернусь. Я могу повторять себе сколько угодно, что именно она виновата в болезни моего отца. Что все, что рушится вокруг, началось с ее прикосновения. Что она враг, проклятье. Мог бы, но не верю. Не сейчас. Не после той ночи, когда в ее взгляде впервые мелькнуло что-то неосторожное, почти уязвимое, когда я снял кольцо и впервые впустил кого-то ближе, чем следовало. Все, что было с другими — пустое, телесное, забываемое. С ней совсем не так.

Тело помнит ее прикосновения. Губы — ее дыхание. Мне не раз говорили, что я холоден, что мне проще держаться на расстоянии. Она — еще холоднее, но при этом мне невыносимо жарко, когда я думаю о ней, когда вспоминаю, как она смотрела на меня. В ней нет ни одной привычной ласки, зато есть то, что поднимает весь огонь изнутри так, что хочется либо уничтожить, либо держать рядом любой ценой.

Глупо, да? Я мог бы приказать себе забыть ее, мог бы сделать вид, что все кончено, но не могу. Сколько бы раз себе ни повторял, что она враг, она причина беды. Ничего не помогает. В груди все сжимается и не отпускает. Даже сейчас, когда я должен думать о троне, о законах, о том, что скажу народу, все это кажется второстепенным, фоном, пустым театром, пока где-то там, в глубине, все еще горит одно ее имя.

Смешно, как все меняется за один месяц. Я помню, что сказал ей тогда, в охотничьем доме. Помню каждое слово, как если бы вбил их себе в кость. Я наклонился к ней, когда она сидела в цепях, — холодная и упрямая, с этим ее взглядом, от которого у любого другого пошли бы мурашки. Тогда я бросил ей, что после ее смерти никто не станет плакать о ней, что никто не произнесет ее имени. Никто не вспомнит ее взгляд. Все, что она есть, растворится, будто ее никогда и не было. Я говорил это, чтобы вырвать хоть что-то человеческое из этой ледяной стены, за которой она пряталась.

А теперь…

Теперь мои же слова вгрызаются в меня так, что хочется выть от злости на самого себя. Потому что все наоборот. Никто не запомнит, но я ведь уже запомнил. Никто не будет произносить ее имя, но оно крутится у меня на языке, стоит только закрыть глаза. Никто не вспомнит ее взгляд — только я, только я, проклятие, каждый раз, когда ночь слишком тихая и тени двигаются по стене так же, как она смотрела сквозь меня.

Мои слова обернулись против меня. Проклятые слова. Я теперь тот, кто будет помнить ее, даже если больше никто не вспомнит. Я буду произносить ее имя, когда останусь один, буду вспоминать лицо, эту плавную линию губ и аметистовые глаза. А если ее смерть будет на моей совести? Это уже не просто вина, это плата за то, что не смог быть холоднее ее, не смог оттолкнуть, когда было проще всего. Если она умрет — я останусь тем, кто принес ей эту смерть.

***

Зал огромен, свет падает так резко, что каждая деталь кажется вырезанной из камня. Люди — сплошное море, все в платьях, камзолах, с гербами и лентами. Лица расплываются и ни одного по-настоящему знакомого. Меня окружают не союзники и не враги, а свидетели. Каждый сейчас записывает в памяти, как будет держаться новый король, дрогнут ли у него пальцы, сорвется ли голос, не подведут ли ноги, когда жрец поднимет венец и озвучит мой новый титул.

— В этот день Веларрон встречает своего нового короля, — жрец обращается к залу, медленно обходит трон, подчеркивая важность каждого шага. — Перед Всевышним, перед всем народом, сын короля Родена принимает венец и власть, чтобы нести свет, закон и защиту этим землям.

Он берет с бархатной подушки корону, сияющую тусклым золотом. По ее ободу вставлены крупные рубины.

— Каин Эрдан. Ты призван вести Веларрон сквозь время, войну и тьму. Клянешься ли ты перед народом и Всевышним хранить закон, защищать слабых, быть щитом для своих людей?

— Я клянусь, что приму этот венец как тяжесть и как ответственность. Я клянусь защищать Веларрон до последнего дыхания. Клянусь стоять за свой народ, даже если цена — моя кровь и моя совесть. Я принимаю этот трон не ради славы, а ради мира, который должен выстоять. Клянусь не прятать правду, не отступать, не закрывать глаза перед болью тех, кто мне верен. Так я клянусь перед Всевышним и перед всеми, кто стоит в этом зале.

Жрец делает шаг ко мне, и в этот момент все замирает. Даже факелы, кажется, перестают трепетать. Корона в его руках тяжелая, темное золото переливается, рубины разгораются багровым светом. Я смотрю на этот круг металла, который теперь — моя жизнь и мое бремя. Жрец медленно поднимает корону над моей головой, задерживаясь на мгновение, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что сейчас Веларрон получает нового правителя.

— Веларрон приветствует короля! — жрец произносит слова так громко, что у меня звенит в ушах. — Да будет мир, да будет сила, да будет слава дому Эрданов!

Он наконец плавно опускает корону мне на голову, и ее вес мгновенно ложится на шею и затылок.

— Да будет так! Перед всеми, кто собрался в этом зале, перед каждой семьей, перед духами предков — Каин Эрдан теперь король Веларрона! Славься, король!

Столы гремят, кубки стучат, кто-то аплодирует, кто-то кричит, кто-то просто кивает.

Сажусь на трон, выпрямляя спину. Смотрю на зал. Столы наполняются, слуги разносят мясо, кубки вновь полны вина. Я смотрю на них — на женщин в пышных платьях, на мужчин в камзолах. Все играют свои роли, каждый ищет место ближе к власти, только я не могу избавиться от чувства, что стою один, как на последнем камне перед штормом. Корона жжет кожу, металл холодит лоб. Я не ощущаю вкуса вина, не слышу голоса, только смотрю на двери, на окна, ожидая кого-то.

Пир продолжается — смех, тосты, уверения в верности. Я принимаю поздравления, говорю нужные слова.

Наконец, в зал закатывают черный рояль, словно тень среди золота и багрового света. Он впитывает весь свет вокруг, делая пространство более тяжелым и густым. До сих пор сам не понимаю, почему настоял на том, чтобы его принесли сюда. Рояль, тот самый, что годами пылился в западном крыле, откуда всегда тянуло холодом и тайной. Он принадлежал моему предку — тому, кто, по придворным рассказам, однажды умер, а потом воскрес, когда над ним заплакала эрида. В хрониках до сих пор спорят, было ли это чудо или проклятие, но после той ночи на рояле больше не играли. Считалось, что каждый, кто попытается сыграть на нем, обречен услышать не музыку, а отзвук смерти.

— Ваше Величество… Вы точно уверены? — спрашивает распорядитель сбоку от меня.

Я не отвечаю, только киваю. Грудь сжимается, будто внутри кто-то переворачивает камень. Не знаю, чего я жду. Музыки или дурного знака.

Музыкант опускается на поднесенный к роялю стул и плавно касается клавиш — звук сначала хрупкий, но с каждым тактом набирает силу. Мелодия расходится по залу, струится между столами и свечами, наполняя пространство напряжением. Гости начинают кружиться по полу, шелк платьев мелькает среди теней, но музыка тянет меня обратно, к окну, к роялю, к пустоте на то место, где могла бы быть Селина.

— Король, — произносит Теоден, неожиданно оказавшийся рядом со мной. — Праздник удался? Или все это для других, а не для тебя?

— Это не праздник, Теоден, это пир перед бурей. Пусть хотя бы сегодня все думают, что мир еще держится. Пусть танцуют, пока могут.

Он не улыбается, видно по нему, что сам не верит в иллюзию веселья. Сбоку все так же звучит мелодия, и кажется, что с каждым тактом зал становится холоднее.

— Кстати, Рассел уже здесь, прибыл не один. С дочерью.

Я оглядываю зал и сразу вижу Валерика Рассела, его невозможно не заметить — он выше всех вокруг. Рядом с ним его дочь, она значительно ниже отца, молодая, волосы светло-русые, аккуратно собраны в пучок. Девушка держит кубок, но не пьет, только смотрит на людей вокруг. Платье у нее темно-винное, лицо открытое, в глазах внимательность и интерес.

— Думаю, ты знаешь, зачем он приехал, — продолжает Теоден, понижая голос. — Война обойдется дорого, Каин. Его влияние, связи, да и деньги могут многое решить — особенно сейчас. Только вот за все, что он дает, потом придется платить двойную цену. Ты ведь понимаешь, что его дочь часть этой сделки? Он уже говорил, что готов помочь армии, если…

— Никаких больше союзов, — отрезаю, даже не давая Теодену договорить. — Ни браков, ни новых соглашений. Я только недавно разорвал один союз, и этого достаточно. Мне не нужна еще одна петля на шее.

— Нет, ты не так понял, — добавляет он негромко, опуская голос специально, чтобы никто не подслушал. — Валерик не собирает сватать тебя со своей дочерью. Он хочет, чтобы ты включил ее в состав совета. Ее зовут Эрис, и она собирала чертежи по всему Альверонду, у нее есть свои изобретения, схемы для укреплений и новые виды оружия. Она работала с мастерами Ксарии, Териона и была в Элморе — всю жизнь провела между мастерскими и лабораториями, — Теоден кивает в сторону девушки, стоящей у стены, — Валерик уверяет, что именно она может быть полезна сейчас, когда нам нужен не только меч, но и голова.

— Совет. Не рано ли для таких предложений?

— Просто поговори с ней. Выслушай, что она знает. Сейчас не то время, чтобы отказываться от людей, которые могут предложить, что-то новое.

Внутри екает — не люблю, когда меня подталкивают, даже так мягко. Но сейчас… сейчас слишком много стоит на кону, чтобы отмахиваться по привычке.

— Хорошо, — коротко отвечаю, — позови ее.

Встаю с трона, чувствуя, как ткань камзола тянет за плечи, корона смещается — поправляю ее легким движением головы. Музыка в зале меняется и теперь рояль переходит на что-то спокойное.

Встаю в стороне, у колонны, чтобы не быть совсем в центре внимания. Не хочу, чтобы это выглядело как допрос. Просто разговор.

Прослеживаю взглядом за Теоденом, который идет к Расселам, склоняется к девушке, что-то говорит ей вполголоса. Она сдерживает улыбку, словно не ожидала приглашения так быстро. Вижу, как она откладывает кубок на стол и придерживая подол платья, двигается в мою сторону. Походка у нее не кукольная, не нарочито женственная, скорее рабочая, собранная, как у человека, привыкшего ходить по лестницам и вдоль верстаков, а не по бальным залам.

— Ваше Величество, — девушка приседает передо мной, склонив голову.

— Прошу, — говорю, позволяя ей подняться и становлюсь ближе, чтобы не приходилось кричать через зал. — Я слышал о вашей работе. Мой командир утверждает, что вы видели больше городов, чем половина моих советников вместе взятых. Не каждый может похвастаться таким знанием Альверонда. Это правда?

— Отчасти, — отвечает она, уголки ее губ дрожат, но взгляд ее остается ясный. — Мой отец долгое время направлял караваны, я сопровождала их в качестве интенданта и собирала схемы укреплений, планы фортов, слушала, что говорят солдаты, оружейники, даже торговцы.

В ее голосе нет хвастовства, только деловое спокойствие и короткие паузы, чтобы не показаться слишком напористой. Мне нравится этот тон — без заискивания.

— Я правильно понимаю, вы инженер? — спрашиваю, специально не называя ее по имени. Пусть сама обозначит, как хочет быть представлена.

— Да, ваше Величество. Эрис Рассел, — добавляет она, снова опуская голову. — Занималась модификацией баллист, искала решения для обороны лагерей на случай окружения. Сейчас работаю над проектом многозарядных арбалетов. Взяла за основу конструкцию терионцев. Для Веларрона это новое оружие, наши мастера еще только разбираются, что с ним делать. Но я вижу в этом шанс, особенно если удастся уменьшить вес, упростить механизм, чтобы арбалет не подводил на стене даже в дождь.

Я невольно отмечаю, как легко она говорит о вещах, которые у нас обсуждают только среди мужчин.

— Показывали кому-то результаты? — уточняю, не давя, но и не скрываю интереса.

— Лишь отцу и двум мастерам, — отвечает она быстро и слегка хмурясь. — Но они решили, что лишние перемены вызывают у солдат больше опасений, чем уверенности. Вашим людям нужны не только новые орудия, но и новые правила работы с ними. Я могу взять на себя обучение, если доверите часть гарнизона.

Молчу пару секунд, оценивая не ее слова, а то, как она спокойно держится, не уходит в подробности, и не ждет одобрения.

— А если я скажу, что нужна не только скорость, но и точность? — задаю ей вопрос, пробуя на прочность.

— Я покажу и отвечу на любые вопросы ваших оружейников. Если хотя бы один мой механизм пригодится — я буду на Совете не как дочь Валерика Рассела, а как мастер.

В ее интонации слышится вызов. В этот момент я понимаю, что она не боится войти в Совет, даже если все мужчины в зале решат, что она слишком молода для этого.

— Договорились. После пира соберем тех, кто отвечает за снабжение и оборону. Хочу, чтобы вы лично рассказали о проекте.

Эрис облегченно выдыхает.

— Спасибо. Я не подведу.

На этом разговор заканчивается. Она в очередной раз склоняет голову, но не как придворная, а как человек, который привык работать на равных с мужчинами, и сейчас, кажется, наконец видит, что ее заметили.

Музыка в зале переходит в новый такт — становится громче, рояль теперь уходит в низкие ноты. Танцующие двигаются дальше, кто-то переговаривается у столов, но уже несколько человек из Совета и ближайших командиров бросают взгляды на нас, с явным интересом к новому лицу. Внутри у меня от этого даже появляется, что-то вроде облегчения, что это не очередной союз через постель, не попытка купить мое решение золотом. Просто честная заявка на работу.

Эрис отворачивается и направляется к отцу. Валерик встречает ее спокойным взглядом, не показывая ни гордости, ни особой радости — просто ждет, когда она вернется, и сразу что-то ей тихо говорит. Девушка сдержанно отвечает, поправляя на запястье золотой браслет.

Зал снова живет своей жизнью. Музыка плывет, гости смеются, тосты сменяются один за другим. Но я не слышу этих голосов — ни музыки, ни громких слов. Все внутри гудит только одним, что там, где-то внизу, на сыром камне сидит Селина. Мысль о ней возвращается с такой остротой, что даже дыхание сбивается. Она где-то там, внизу, под этими стенами, за решеткой, среди плесени и писка мышей. Пока здесь тосты, мясо, музыка и новый союз, она лежит на голом полу, считает вдохи, смотря на пустую стенку.

Это невыносимо. Праздник на поверхности и пустота там, в глубине, куда сам ее и отправил. Все внутри скребется от этой мысли. Можно ли быть королем, если твоя победа построена на одиночестве того, кому ты обязан самой честной правдой? Она не просто узница — она плата за все это. Плата за власть, за мир, за видимость порядка.

Я слушаю музыку, но в каждом такте слышу не мелодию, а глухой стук по камню. Поднимаю кубок, говорю нужные слова, но все звучит как через воду. Даже сейчас, когда у меня есть все, ради чего я жил, нет самого главного. Она внизу. И я внизу вместе с ней.