7 месяцев назад

Я стою на краю обрыва и смотрю вниз, туда, где вода темнеет под утренним туманом. Озеро спокойное, почти безмятежное, только легкая рябь на поверхности едва тревожит. Странно, как тихо бывает в Луциоре перед тем, как случается, что-то непоправимое. Рядом стоит парень — едва старше меня, худой, дышит часто, будто воздух режет горло. Он старается держаться достойно, но плечи дрожат.

В Луциоре последние дни ходили слухи. Кто-то из стражей увидел, как он разговаривал с двумя из младших наблюдателей и якобы собирал «круг», чтобы сместить того, кто стоит выше. Для эридов это почти измена. А если круг собирают против Верховного — это уже приговор. Говорят, он хотел занять место Эзара Дарра. Глупо. Безумно. Даже не знаю, что в нем сильнее — смелость или тупость.

Теперь он стоит здесь.

Совет решил. Эзар подтвердил. А я… я просто делаю то, что должна.

Он поворачивается ко мне, и я вижу как трясутся его губы.

— Селина… я не… я не собирался…

— Поздно, — отвечаю спокойно, хотя внутри что-то неприятно тянет. Не жалость. Скорее раздражение, что мне опять приходится быть последним звеном их решений.

Я подхожу ближе, чувствуя, как холод от обрыва тянется к ногам. Он делает шаг назад, но там уже нет камня.

— Ты же понимаешь… что это ошибка.

Я толкаю его в грудь, он летит назад, воздух срывается криком, который обрывается, когда тело ударяется о воду. Еще секунду и я вижу, как он барахтается, пытается выбраться, но глубина тянет вниз. Через полминуты поверхность снова гладкая.

Я стою, пока дыхание полностью не выравнивается и слышу уверенные шаги Эзара за спиной. Он останавливается рядом, уводя руки за спину.

— Молодец, Селина.

Я не отвечаю, но он и не ждет.

— Запомни. Сомневающиеся создают хаос. Тебе нельзя сомневаться. Никогда.

Я киваю, хотя внутри что-то коротко дергается. Он замечает, но интерпретирует это по-своему — как послушание.

Эзар делает еще шаг ко мне, взглядом возвращая к себе.

— А теперь к делу, Селина. Есть задание куда более важное для нас.

И лишь тогда он произносит то, что станет началом конца:

— Ты должна осушить короля Родена.

***

Эзар дал мне маршрут, без лишних объяснений, все в точности до поворота. Я уже третий час сижу в одном и том же месте в Запредельном лесу. Здесь тихо, только ветер гоняет листья и птицы иногда встряхиваются в ветвях. Дорога уходит на восток, где начинается граница Веларрона. Если я не ошиблась в расчетах, Роден появится на этой тропе ближе к полудню.

Я сижу на корточках, стараясь не шевелиться, вжимаюсь плечом в ствол дерева. Под сапогами мокрая земля, грязь прилипает к подошве. Ветки тянут за капюшон, лезут под воротник, но мне все равно. Главное сейчас — не выдать себя. Король должен стать безмолвным, таков приказ Эзара. Он дал понять, что Роден причастен к гибели многих эридов, возможно даже связан с пропажей моих родителей. Их не стало, когда мне было девять, просто однажды они не вернулись с охоты. Слышала в те времена краем уха, как Эзар говорил с советниками, что люди похищают эридов, и уводят их в Веларрон. Зачем — неясно. Может, родители попались к ним. Может, их уже нет, и я зря вспоминаю. Не знаю.

Эридов учат защищать своих, но не мстить. И сейчас… Я не знаю, что чувствую. Наверное раздражение, смешанное с каким-то тупым гневом. Веларронцы считали, что имели право забирать нас и теперь я здесь, чтобы забрать жизнь их короля. Круг замкнулся. Я не хочу думать об осушении. Не хочу представлять, что будет, если не выдержу, если тело не справится, если кровь пойдет из глаз, а сознание погаснет.

Дышу глубже, пытаясь заглушить мысли, заставляю себя смотреть в лес и не отпускать нож. Все остальное — потом. Сейчас надо просто дождаться.

***

Слышу шорох копыт впереди, сначала еле уловимый. Лошади идут ровно, но когда ветер меняет направление, одна вдруг встряхивает головой, отбивая копытом, учуяв меня. Вторая сразу ускоряет шаг, как и всякий зверь, которому не нравится чужой запах в лесу. Я замираю, даже не дышу, мне нужно, чтобы они прошли мимо.

Первый — это точно Роден. Король сидит прямо, держит спину ровно, волосы у него седые, коротко подстрижены, на лице усталость и сосредоточенность. Второй держится позади. На нем броня черная, но не простая — с чеканкой на груди в виде дракона с распахнутыми крыльями, ремни серебристые, голова скрыта под капюшоном тяжелого плаща. Явно не простой охранник, слишком дорогая одежда, не из тех, что купят для стражи. Может, сын? Или кто-то из близких. Лицо не запомнила — мелькнул профиль, резкие скулы, взгляд цепкий.

Приказ был осушить Родена и никого другого. Но этот второй может помешать. Я держу руку на рукояти ножа, но знаю, что если пойдут вместе, то ничего не получится. Дорога уходит прямо, примерно через сто шагов пересекает реку, там обычно спускаются с лошадей, дают им попить, сами умывают лицо. Все путники останавливаются у воды — старый обычай.

Заметно выжидаю момент, жду, когда они сойдут с тропы к воде. Придумываю, как их разделить. Если спугнуть одну из лошадей, заставить ее рвануть в лес, охранник бросится за ней, иначе потеряют скакуна. Только Роден останется на берегу, он старый, не станет бегать за ней. Значит, время будет ровно столько, сколько понадобится.

Делаю короткий круг, обходя тропу так, чтобы оказаться дальше от них, но ближе к склону реки. Замираю в тени, прижимаясь плечом к дереву. Надо дождаться, не спугнуть раньше времени.

Лошади замедляют шаг на повороте, обе тяжело фыркают, одна встряхивает головой. Второй всадник подозрительно окидывает взглядом тропу, скользя пальцами к рукояти меча. Осторожен, не дурак.

— Мы только что были у родника, — говорит он, голос у него спокойный, но внимательный. — Можно не спешиваться, до Веларрона меньше дня пути.

Нет. Мне нельзя упустить этот момент. Если Роден не спустятся к воде — все зря. Я прижимаюсь лопатками к стволу, дышу медленно, чтобы не сорваться с места раньше времени. Нужно, чтобы этот проклятый король оказался на берегу, один, вне поля зрения.

Чувствую, как в теле начинает просыпаться раздражение. Почему именно сейчас охранник решил проявить благоразумие? Им всегда некстати приходит это чувство. Вот бы увести его отсюда, стронуть с места. Я даже готова раздразнить этих лошадей, пусть одна понесется в лес, пусть будет хоть какой-то повод отвлечь. Но Роден вдруг опускает поводья, встряхивая плечами. По тому, как он морщится, видно, что ему нужно остановиться. Он тяжело спрыгивает с лошади, морщится так, словно каждая кость отзывается в нем болью.

— Я спущусь к воде, — выдыхает он, уже не обращая внимания на второго. — Ждать меня не нужно. Воды выпью, умоюсь и обратно.

Вижу, как охранник — не двигается с места. Лошадь его беспокойно рвет повод, но он только крепче держит упряжь.

Роден уходит к обрыву. До воды — шагов пятьдесят. Ему кажется, что здесь безопасно. Птицы щебечут, редкие капли с ветвей падают вниз. Я следую за ним тенью, почти не дыша. Внутри пульсирует только одна мысль: сейчас, только сейчас, когда он один. Больше момента не будет.

***

Выдыхаю медленно, чтобы не сорваться на бег. Двигаюсь почти не касаясь земли, выжидаю, пока он наклоняется к воде, опираясь руками о камни. Рядом трава примята — недавно кто-то поил здесь лошадей. Сейчас все пусто, только вороны хлопают крыльями над водой.

Он не слышит меня — старик, слишком уставший, чтобы бояться. Я подбираюсь ближе, чувствую, как под кожей ползет холод, каждая мышца стягивается, тело само противится приказу. Но пути назад нет. Я должна это сделать.

В пару движений оказываюсь у него за спиной. С силой хватаю за ворот и откидываю назад, король теряет равновесие и падает на спину. Тут же не теряя времени, прижимаю коленом его грудь к земле, чтобы не смог вырваться. Вижу его удивленное лицо, глаза широко открыты, он пытается что-то сказать, но я тут же накрываю ладонью его рот, другой рукой цепляюсь за шею, крепко сжимая. Но он вдруг рвется вбок, ладонью нащупывает камень у себя под рукой и со всей силы бьет меня по виску. В глазах темнеет, боль вспыхивает резко, почти режет пополам.

Убираю ладонь с его рта и прижимаю руку с камнем к земле, второй рукой заставляю смотреть мне прямо в глаза. Он снова пытается вывернуться, но я не отпускаю.

— Ты… — с трудом выдавливает он хриплым и злым голосом, — не на того напала эрида.

— Не дергайся, — рычу я в ответ, держа его голову так, чтобы встретиться взглядом.

Лицо короля напрягается, щеки пылают, глаза расширяются, выхватывая мою тень на фоне неба. И наконец я ловлю его взгляд, прижимаюсь ближе, впитываю испуг, растерянность, последние остатки воли. Его тело наконец расслабляется, он больше не может сопротивляться.

В этот момент все вокруг замирает. Слышу только собственное дыхание и глухой стук его сердца под ладонью. Внутри включается тот самый механизм, которому учили с детства — впитывать, но не до конца, вовремя останавливать себя, чтобы не осушить. Только сейчас это неважно. Нет приказа сдерживаться и если не доведу до конца, придется начинать заново.

Я поглощаю его имфирион. Жар нарастает быстро. Сперва это просто тепло — терпимое, даже нужное, но с каждой секундой оно превращается в кипящий поток, который прожигает грудь изнутри. Кажется, что кровь начинает кипеть под кожей. В какой-то миг становится слишком больно, как если бы этот имфирион не был предназначен для одного тела. Кровь подступает к глазам, вырывается наружу — теплая капля падает ему на лицо, потом еще и еще, будто я рыдаю, хотя знаю, что это не слезы. Просто тело не выдерживает и сосуды рвутся. Ощущаю вкус собственной крови во рту. Челюсти сводит, но я все еще держу его, не в состоянии отпустить.

Сколько еще? Если я сейчас отпущу — все было зря. Но если не выдержу еще минуту, то останусь лежать рядом, как он. Если охранник вернется… если увидит меня вот так, все кончено. Но я все равно не отпускаю. Давлюсь этим жаром, не позволяя себе ослабить хватку. Кровь уже течет из носа, стекает по губам, капает ему на лоб и глаза. Слышу, как где-то наверху ломается ветка, но не могу повернуть голову, тело не слушается. Все сужается до одного — дожить до конца, не потерять контроль в последнюю секунду.

Наконец зрачки Родена теряют фокус. В них больше нет страха, ни воли, ни даже боли, только пустота. Я отпускаю его, отталкиваю тело, позволяя ему повалиться на речную гальку. Все кончено. Он больше не король, не человек — просто безмолвная оболочка, без имфириона, без сути. Только я не чувствую облегчения. Вместо этого настигает слабость, ноги подгибаются, жар внутри резко обрывается, на смену ему приходит пронизывающий холод. Меня начинает трясти. Сначала мелко, только пальцы, потом все тело. Под ногами качается земля, дыхание рвется хрипом, и воздуха не хватает.

Слышу шаги за спиной, но не могу даже обернуться, все размыто. Надо уйти, надо исчезнуть, пока не увидели.

Собираю остатки сил, отталкиваясь от камня, пальцы цепляются за корни, но я упрямо ползу дальше, прочь от берега, от тела, от этого приказа, который теперь навсегда впечатался в мои глаза. Морозит так сильно, что зубы стучат. Лицо немеет, в ушах шумит, в груди все сжимается до боли. Сознание уходит. Нет… только не сейчас, нет… Держись, Селина. Только не дай себе упасть — еще немного, еще шаг, только бы не потерять себя здесь, на этом пустом берегу.

Настоящее

— Я сделала все, как приказал Эзар, — говорю, глядя на костер, не решаясь смотреть Каину в лицо.

Он сидит напротив у самого огня. На нем только легкая одежда и плащ, который теряется в темноте между деревьями, капюшон сполз назад, волосы растрепаны, на щеках осталась темная сажа от дыма.

Костер потрескивает, угли едва заметно светятся в темноте, от пламени расходится слабое тепло, но все равно холодно.

— И тебя не волнует, что все это… — он делает короткую паузу, пытаясь подобрать слово, но в голосе слышится надлом, — то, что ты сделала, открыло Териону дорогу к войне с Веларроном? Ты не могла не понимать, что безмолвный король — это приглашение для врага. Ты дала Майрисе все, что ей было нужно. А я стал для своих людей узурпатором, не имеющим права взойти на престол. Ты ведь не могла не понимать, что это не останется без последствий.

— Я знала, что последствия будут, но не знала какими. Я не могла просчитать всего, Эзар не посвящал меня в свои игры. Для меня это было не больше чем приказ устранить короля, убрать его волю. Я не жалею о том, что сделала, если ты об этом. И если бы умела — пожалела бы только о том, что позволила им сделать меня шахматной фигурой для своей войны.

Каин хрустит веткой, и я невольно вздрагиваю, следя за тем, как он бросает ее в костер, и пламя сразу поднимается выше, выбрасывая неровный свет, который ложится на его лицо, делая его резче и темнее.

— Ты знала, — повторяет он, поднимая на меня взгляд, — но все равно сделала. Значит, все — долг, долг, долг, и никакой возможности остановиться, даже если понимаешь, что идешь не туда?

Он делает короткую паузу, сжимая руки в кулаки.

— Ты называешь это долгом. Но твой долг не оправдание для того, что ты сделала. Долг, приказ, как будто это дает право уничтожить чужую жизнь, судьбу, государство? Как будто ты говоришь: «Я просто делала, что велели», и на этом все? Нет, Селина. Это не оправдание. Не для того, что случилось с моим отцом. Не для того, что случилось со мной.

Каин откидывается на кору поваленного дерева, резко выдыхает и уводит взгляд на языки пламени.

— За то, что ты сделала… — голос его срывается, становится тише, — за то, что ты сейчас сказала, я должен убить тебя прямо сейчас. Здесь, у этого костра, на этой дороге, без лишних слов и объяснений. За моего отца. За мой народ. За все, что ты забрала. И сейчас — единственная причина, по которой ты еще жива, Селина, только потому, что я обязан довести тебя до Веларрона. Ты поедешь со мной. Ты выйдешь перед Советом, расскажешь им все, что рассказала мне. Они должны услышать всю правду. Кто отдал приказ, как ты его исполнила. Все до последнего слова. Не потому что я хочу этого для себя. Не потому что я хочу усадить себя на этот проклятый трон или вернуть себе честь. Майриса выиграет, если ты промолчишь. Она получит наши земли, моих людей. Твой Верховный сожрет Луциор, продаст всех эридов, и никто кроме меня даже не узнает, за что умер мой отец. А я, Селина, я не собираюсь стоять и смотреть, как все, что осталось от королевства, уходит к ним в руки. Я не позволю им выиграть из-за твоего молчания.

Каин замолкает, удерживая себя, чтобы не сорваться. В глазах у него уже не ярость, а почти усталое отчаяние.

— Расскажешь это им и возможно… — он задерживает дыхание, — возможно, останешься жива.

Я молчу. Просто смотрю, как тени костра скользят по его лицу, а внутри все медленно замерзает. Все снова про долг, про ответственность, про то, что я кому-то что-то должна. Каждый раз кому-то, только не себе. В голове гудит. Когда? Когда можно просто исчезнуть в тени, вернуться в Луциор, сесть у края скалы и смотреть, как дрейфуют льдины в озере, слышать только хруст льда под ногами. Хочется выбираться на охоту, как раньше, уходить в ночь, никому ничего не объясняя. А теперь… теперь все, что мне предлагают — снова долг, снова чужие законы, снова боль за чью-то справедливость. А Каин смотрит, ожидая от меня правильного решения, как будто его «надо» должно перекрыть все, что я уже пережила.

— Если для тебя хоть что-то значила та ночь, — произносит он вдруг, — если во всем, что между нами было, осталась хоть секунда, хоть крупица того, что люди называют душой, ты пойдешь со мной. И если ты пойдешь и расскажешь Совету все, как есть, расскажешь им правду о моем отце, назовешь имена и объяснишь, почему ты это сделала… Я отпущу тебя. Клянусь тебе, Селина. Ты вернешься к своей жизни, куда захочешь, хоть в свой Луциор, хоть в лес, где тебя больше никто не найдет. Я даю тебе слово, что после этого, ты больше никогда не увидишь меня.

— Смешно верить, что твои люди отпустят меня, Каин. Ты даешь слово, но после того, что я рассказала, они сорвут с меня шкуру ради справедливости. Я фактически убила короля, за такое не отпускают. У тебя не хватит власти меня защитить. Ты прекрасно это знаешь.

Это обещание свободы звучит как детская сказка, рассказанная у костра, чтобы никто не боялся темноты. Я знаю цену их правде. Знаю, что если войду в этот город, пути обратно для меня уже не будет.

Каин сжимает челюсть, словно режет себя изнутри этим разговором.

— Все равно ты выйдешь перед ними, — он отводит взгляд на секунду, потом снова смотрит прямо на меня. — Если не хочешь идти сама, пойдешь в цепях. Мне плевать, как ты это воспринимаешь. Здесь нет больше места для твоей свободы, Селина. Я сделаю все, чтобы правда прозвучала. Даже если для этого тебе придется снова стать пленницей.

Слышу, как рядом в темноте шуршит Теоден, подходя ближе.

Каин коротко кивает ему.

— Свяжи ее. Не хочу, чтобы ночью у нас опять кто-то исчез.

Капитан кивает в ответ, встречаясь со мной взглядом. В его глазах появляется усталость и холодная готовность сделать свою работу. Он вынимает из сумки кожаный ремень, хватает меня за плечи и ведет к ближайшему дереву.

— Не двигайся, — бросает он.

Ремни ложатся на запястья. Я не сопротивляюсь, нет смысла, в глазах Каина теперь не осталось даже тени того, кем он был в ту ночь на острове Свода. В этот раз он выбрал быть не человеком, а принцем. Теперь все роли расставлены. Он — наследник, я — трофей войны. Все остальное в эту ночь больше не имеет значения.