— Просыпайся, эрида, хватит спать, — грубый голос пробивается сквозь туман в голове. Потом по щеке прилетает короткий, звонкий шлепок.

Открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд, но все плывет, солнечный свет бьет в лицо. Надо мной наклоняется лицо рыжего.

— Слышишь меня? — он трясет меня за плечо. — Проснулась? Отлично.

Собираюсь двинуть рукой, но замечаю цепи на запястьях, холод металла впивается в кожу.

Нет. Это сон. Сон ведь? Не может быть, чтобы люди поймали меня, заковали в цепи…

Сквозь мутный свет различаю каменную дорогу перед собой, она тянется из леса к огромной крепостной стене. Между башнями расположены массивные деревянные ворота, в центре которых вырезан дракон с распахнутыми крыльями, его пасть раскрыта так широко, что кажется, он готов проглотить любого, кто решит войти без приглашения.

Веларрон. Меня притащили в этот проклятый Веларрон… Смешно, не думала, что увижу его так близко. Всю жизнь обходила его стороной, считала, что только дурак сам сунется сюда. И вот, я здесь.

Голова все еще тяжелая, мысли словно завязли в тумане. Вспоминаю, как меня тащили через лес, болота, короткие стоянки у реки. Стоило прийти в себя, как мальчишка с иглой делал укол и жидкость обжигала плечо, тело моментально становилось ватным, даже попытки разозлиться куда-то тонули. На третьем уколе я перестала понимать, где день, где ночь.

Рыжий резко хватает меня под локоть, дергает, и ставит на ноги. Боль отзывается в плече, колени сгибаются сами по себе. Сглатываю раздражение, не позволяя себе пошатнуться.

Сбоку появляется женщина. Она морщит лоб, смотря на меня с явным раздражением.

— Поторопись, Айвен, — командует она рыжему. — Только проверь цепи как следует, слышишь? Не как в прошлый раз.

— Да сделаю, Мира, — отвечает рыжий, отмахиваясь от нее. — Я помню, как тот зверь едва не вырвался, теперь два раза смотрю. Кей, иди сюда!

Мальчишка тут же выбегает из-за спины. Он, видно, нервничает, бегло осматривает замки, щелкая по кольцам — пальцы у него быстрые, но слегка дрожат. Раздается звон стали, цепи на запястьях и щиколотках натягиваются сильнее.

— Готово, — вскрикивает он, отступая в сторону.

Айвен проверяет еще раз на всякий случай, дергает за цепь, смотря мне в глаза. Ожидает, наверное, что я сейчас рванусь или заору, но я просто стою.

— Кей! Шляпу не забудь, — напоминает Мира. — Будешь отвечать за сбор с тех, кто глазеть будет, понял? И чтобы ни одной серебряной монеты не прошло мимо!

Мальчишка не спорит, только кивает и шмыгая носом, отводит взгляд.

Рыжий перехватывает цепь на запястьях и тянет вперед. Я делаю первый шаг, металл тут же звякает о камни. За спиной женщина коротко толкает палкой в спину.

Вот и все. Дожила, Селина. Так легко попалась людям. Охотилась на них полжизни, считала себя осторожной, и вот теперь шагаю за ними словно зверушка.

Краем глаза ищу Ривена, но его нигде не видно. Может, остался в лесу, а может… нет, не сейчас. Тревога внутри медленно разгорается, но отрава еще держит мысли в тумане.

Перед воротами уже ждет стража. На груди у них герб Веларрона, тот самый дракон, что теперь встречается мне с каждой стены. Айвен тянет меня к ним, достает пару серебряных монет, протягивает стражнику. Тот берет их быстро, даже не считает, просто бросает на меня холодный взгляд и отводит засов. Ворота распахиваются с тяжелым гулом. Я шагаю вперед, ощущаю, как Айвен дергает меня за цепь, а Мира нетерпеливо подгоняет в спину.

Веларрон сразу открывается передо мной со своими широкими улицами из серого камня, высокими домами, балконами с коваными решетками и рядами лавок внизу. Торговцы выкладывают рыбу, хлеб, ткани, связки сушеных трав. Воздух наполняют звон молота, смех, крики, но как только цепи звякают на всю улицу, люди тут же оборачиваются.

— Смотрите, эриду ведут! Настоящую! — орет кто-то из толпы, вытягиваясь, чтобы рассмотреть.

— Демон бессердечная! — слышу другой голос, который явно настроен агрессивно.

Меня тащат по мостовой, цепи не просто звенят, они гремят так, что слышно, наверное, в каждом доме. Люди сбегаются, кто-то смотрит с ненавистью, кто-то с опаской, но все жадно ловят мой взгляд.

Я выпрямляюсь, позволяя спине оставаться прямой, подбородок приподнимаю выше, чем нужно. Пусть ищут в моем лице страх, а находят только безразличие. Слабость — последнее, что я позволю себе выдать этим людям.

— Эрида! Покажи глаза! — мальчишка прыгает в стороне, отчаянно пытаясь разглядеть меня из-за чьих-то спин.

— Хладоносец! — подхватывает женщина с испачканным сажей лицом.

— Серебряный за взгляд чудовища! — выкрикивает Кей, поднимая шляпу и вертя ее над головой. — Серебряный за взгляд! Не зевай, народ!

Толпа сразу начинает сыпать монетами, звон серебра перемешивается с выкриками.

В меня летят грязные тряпки, корки хлеба, даже гнилой помидор, от него я отшатываюсь, и липкая кожура размазывается по чьей-то рубахе позади. Айвен резко подтягивает меня к себе, не давая толпе дотянуться, но люди все равно лезут со всех сторон. Эмоций слишком много, словно меня бросили в кипящую реку криков, интереса и пьяного восторга. Мир гудит, шумит, бьет в виски — я хочу зажать уши, сбежать из этого роя. Неужели все пропавшие в лесу эриды прошли через это? Их так же волокли по улицам, выставляя напоказ, будто диковину, ради зрелища и горстки монет?

Меня охватывает раздражение. Жалкие люди. Они называют нас чудовищами, бессердечными, а сами толпятся вокруг, кидают грязь, хватают за цепи, как за поводок. Им нужна возможность почувствовать себя сильнее, унизить, забрать последнюю тень достоинства. Если это их человеческая справедливость, я предпочту свою гордость их шумному стаду.

Городские улицы бесконечно тянутся, шум толпы сливается в однотонный гул, крики не стихают. Кто-то орет прямо в ухо, требуя повернуть голову, чтобы увидеть мои глаза, кто-то толкает, пробуя дотянуться до цепей. Дети визжат: «покажи зубы, покажи клыки!» Глупая ребятня, я эрида, а не зверь из ваших ночных сказок.

В какой-то момент кажется, что я иду так уже вечность, как вдруг охотники сворачивают за угол и я вижу впереди площадь. Она вспыхивает новым шумом, словно все, что было до этого, только преддверие большого представления. Я делаю несколько шагов и понимаю, что меня ведут к центру, к каменному столбу со следами ржавых цепей и высохшей лужей крови под ним. Я не хочу представлять, что будет происходить дальше. Можно было бы попытаться вырваться, сопротивляться, но я понимаю, на сколько глупым будет этот жест. Толпа разорвет меня на куски. Если уж умирать, то достойно, не дав этим людям насладиться зрелищем.

Сжимаю зубы, смотрю прямо, не позволяя себе дрогнуть. Рыжий разворачивает меня спиной к столбу, обводит цепь вокруг груди, защелкивает на шее и запястьях. Потом он поворачивается к толпе, поднимая руки, чтобы все его видели.

— Ну что, народ Веларрона! Кто хочет проверить, есть ли у этого чудовища сердце? Подходите, платите, слушайте! Не бойтесь, цепи крепкие. — Он ухмыляется, поднимая монету к небу. — Кто первый?

— Не подходите к ней! — выкрикивает мужчина из задних рядов. — Кто услышит, как сердце эриды бьется, тот умрет! Все так говорят! От нее одно проклятье!

— У эридов нет сердца, идиот, — резко отвечает женщина впереди, бросая на него взгляд через плечо, смеясь над его суеверием. — Пусто у них внутри, что ты выдумываешь?

Рядом кто-то кивает, кто-то отшатывается. Воздух становится плотнее, по толпе пробегает короткий, нервный смешок. Я замечаю, как несколько человек отступают, но большинство наоборот подходят ближе, толкаясь локтями, чтобы получше разглядеть чудовище, которому они приписали столько страхов.

Из толпы отделяется молодая женщина, щеки у нее румяные, губы сжаты, глаза напряженные. Она делает шаг и замирает прямо передо мной, прислоняя ухо к моей груди.

— Не бьется…

— Я же говорила! Бессердечная!

Монеты падают в шляпу, Кей собирает их, не поднимая головы.

— Дальше! Кто смелее? — бросает он в толпу.

Шум растет, очередь не уменьшается, и каждый раз слышу одно и то же:

— Не бьется.

— Нет сердца…

— Мертвая!

Я стою, позволяя им трогать себя, позволяя слушать мою грудную клетку, и не моргаю ни разу. Все, что у меня остается в этот момент — это прямая спина и равнодушное лицо.

— Пусто, — хрипит очередной мужчина, резко отступая, будто только что коснулся смерти. Его ладонь дрожит, когда он быстро вытирает ее о плащ, избегая моего взгляда.

Сколько раз они будут убеждаться в одном и том же, прежде чем поверят, что сердце у меня действительно не бьется?

— Видите?! — выкрикивает Айвен, сверкая глазами, — Нет у нее сердца и не будет! Такие, как она, живут за счет чужой боли!

Толпа шумит, волнуется, бросая еще моенты. Кто-то начинает скандировать:

— Казнить! Казнить!

Хочется закатить глаза от предсказуемости человеческих ритуалов. Вот так, значит, и выглядел конец для тех, кого ловили до меня. Публичное унижение, азарт толпы, выкрики, деньги на потеху. Казнить, чтобы не бояться ночью. Казнить, чтобы рассказать детям, что чудовище больше не придет.

Два палача выходят из-за спины, их лица скрыты глубокими синими капюшонами, в руках у каждого костяные крюки, отполированные до матового блеска. Я не успеваю толком вдохнуть, как один из них уже прижимает крюк к моему животу, ища место между ребрами.

Я стискиваю челюсти, не даю себе выдать ни звука, даже когда крюк входит под кожу, разрывая ткани. Дышу часто, через зубы.

Рука второго палача ложится мне на плечо, крюк скользит по коже и в следующую секунду входит внутрь, немного ниже первого, цепляясь за кость. Кровь тут же струится по животу, впитываясь в ткань. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Не прощу себе, если закричу сейчас.

Рыжий поднимает руку, и толпа замолкает.

— Народ Веларрона! Сегодня вы увидите, как умирает та, кто много лет питалась вашим страхом. Сегодня конец для чудовища, которое вызывало ужас в ваших семьях!

Палачи берутся за ручки в ожидании. Все готово, чтобы разорвать, чтобы не осталось сомнений, чтобы все увидели, что у эриды нет сердца. Как же они ошибаются…

И вдруг площадь рассекает глухой удар копыт, такой четкий, что хочется заткнуть уши. Палачи замирают и несколько секунд никто не двигается.

Я смотрю, как сквозь толпу, на черном жеребце выходит всадник. Всматриваюсь в его лицо, и все внутри сжимается от узнавания. Тот самый человек. Тот самый взгляд прожигающий насквозь. Он сгусток ночи на фоне светлой площади — непреклонный, невозмутимо спокойный. Каштановые волосы, аккуратно уложены, открывая лоб и строгую линию бровей. Скулы резкие, подбородок уверенный, губы сжаты в тонкую линию. Черные, матовые доспехи облегают фигуру, повторяя силуэт — на груди выгравирован дракон с крыльями охватывающий весь торс. В его неподвижности и сдержанности есть сила, от которой толпа сама собой отступает.

Охотники делают шаг к краю площади уже без прежней бравады. Вся их троица уходит в сторону, почти бегом, растворяясь среди людей.

— Принц Каин… — прокатывается глухо по рядам.

— Сам наследник.

Он соскальзывает с седла, и идет твердым шагом в мою сторону, а его длинный плащ скользит по камню. Принц подходит почти вплотную, так близко, что я чувствую его дыхание. Сквозь боль, делаю короткий вдох, надеясь уловить в нем хоть намек на эмоцию, но от него не тянет ничем. Внутри этого человека тишина и это сбивает с толку.

— Забавно. Ты смеешь держать этот взгляд. Даже сейчас, когда тебя уже записали в мертвые. Даже сейчас, когда вся эта толпа жаждет крови, ты стоишь, будто тебя это не касается. Эрида.

Его взгляд опускается ниже, к месту, где костяные крюки впиваются мне в живот, скребясь между ребрами. Даже слабый вдох заставляет их шевелиться внутри. Он смотрит внимательно, изучая не мое тело, а пределы моей выносливости. Проверяет, сколько я еще смогу продержаться в этом положении.

Толпа напрягается, каждый ждет, что вот сейчас, вот еще немного, и эта эрида не выдержит, закричит. Но я держусь. Просто дышу поверхностно, чтобы не дать боли прорваться наружу.

— Интересно, сколько ты выдержишь, — принц наклоняется ближе, чтобы никто не услышал, — или ты уже привыкла к боли настолько, что даже смерть кажется тебе скучной?

— А ты хочешь, чтобы я умоляла тебя о пощаде? Ждешь крика, хочешь увидеть, как я теряю самообладание и вою от боли?

Он поворачивает голову к толпе, на мгновение вижу его профиль, резкие черты, темные глаза, в которых нет сочувствия.

— Мне не нужно видеть, как ты кричишь, — говорит он громче. — Я хочу понять, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что ты скованна цепями, в твоем теле крюки, а от смерти тебя отделяет один мой приказ?

Он снова смотрит мне прямо в глаза, явно ожидая, что я сорвусь, что в голосе появится намек на уязвимость.

— Ты хочешь узнать, что у меня внутри, но я тоже хочу понять, принц. Почему я не могу услышать твои эмоции, будто тебя здесь нет совсем?

— И это тебя раздражает?

— Нет, не раздражает. Скорее настораживает. Я привыкла чувствовать людей. Ты же для меня, как пустое место.

Я склоняю голову, разглядывая его так же внимательно, как он меня.

— Может, ты особенный, а может, просто хорошо скрываешь то, что у других всегда на виду.

— Значит, ты хочешь меня прочесть? Тебе интересно, что у меня внутри?

— Мне все равно, что у тебя внутри. Просто странно не чувствовать рядом никого. Даже врага. Особенно врага.

Каин приподнимает бровь, в его лице появляется едва заметная тень усмешки, скорее усталой, чем ироничной.

— Ты ошибаешься, эрида. Я не враг тебе.

Он выпрямляется, бросая короткий взгляд на палачей.

— Освободите ее.

Палачи переглядываются, но спорить не решаются. Крюки выходят из моего тела, оставляя за собой алую полосу.

Принц снова смотрит на меня, теперь дольше, чем нужно, ожидая моей реакции на этот неожиданный поворот.

— Как благородно, — бросаю ему. — Только благодарить тебя я не буду, человеческий принц. Это не то спасение, за которое кто-то скажет спасибо.

Каин наклоняется, так близко, что я чувствую холод металла на его доспехах и что-то острое во взгляде.

— Ты все еще не поняла, я не враг тебе, но и не твой спаситель. Теперь ты принадлежишь мне, эрида. Не перепутай милость с необходимостью. Ты жива, пока нужна мне.

Он скользит взглядом по моему лицу, задерживаясь на губах, а потом резко отступает, словно только что выдернул себя из какого-то наваждения.

— Уведите ее. Эта эрида теперь моя ответственность, — приказывает он стражам, уже разворачиваясь и направляясь к своему коню.

Стражники сразу снимают с меня цепи. Не успеваю сделать шаг сама, как они уже подхватывают под локти, и рывком тащат вперед.

— Быстрее, эрида, — рявкает один из них. — И не вздумай падать. Его Высочеству не нужны лишние проблемы.

Быстрее? У меня дыра в животе, я держусь только на упрямстве и злости, каждый шаг дается с трудом. Слежу взглядом за принцем, смотрю, как он легко запрыгивает в седло, как толпа расступается перед ним с уважением и страхом. Он вытащил меня из рук палачей не чтобы спасти, а чтобы решить мою судьбу по-своему. И, возможно, на площади было бы проще.

Стражник сильнее сжимает мою руку, предупреждая, чтобы я не вздумала даже моргнуть не так.

А я смотрю в спину принца.

Принц…

Значит, тот всадник в лесу был из королевской семьи. Не просто охотник, не просто воин. Наследник.

Сын короля.

***

Замок Веларрона возвышается над городом, словно каменная цитадель, лишенная украшений. Высокие стены, суровые башни, на главных воротах выбит тот же дракон, что встречал меня у городских стен. Я задерживаю взгляд на этом символе. Для них дракон — не только страх, но и власть, предупреждение всем: «Я не боюсь чудовищ. Я сам ими управляю». И пока на воротах вырезан этот знак, они верят, что никто не пройдет в замок, если не поклонился их силе.

Стражники распахивают ворота и мы проходим внутрь. Двор шире, чем кажется снаружи, мостовая чистая, ни пыли, ни мусора, только следы копыт, да отполированные камни. По периметру двора тянутся галереи, тяжелые двери ведут вглубь, между ними в тени стоят вооруженные стражники. Они не обращают на меня внимания, их взгляд скользит мимо, словно таких, как я, тут видели уже не раз.

Непонятно, для чего принц привел меня сюда. Ясно только одно, что сбежать из этого места не получится. Даже если бы не было этой раны, даже если бы с меня сняли цепи, из этого двора не выйти. Охраны слишком много.

Меня волокут по тропе к небольшому деревянному дому, который прячется в глубине сада, в тени деревьев, словно специально выстроен для тех, кого нельзя держать на виду. Внутри темно и тесно. Все пространство заставлено грубыми шкурами, на стенах висят высушенные черепа волков, кабанов и оленей. Хозяин этого дома явно собрал здесь все доказательства чужих страданий. Стол у стены заляпан засохшей бурой жидкостью, а в углу стоит низкое железное кресло, к которому меня подводят стражники.

— Садись, — кивает один, второй тянет за локоть, и в следующий миг я оказываюсь на этом холодном, выкованном для пыток «троне».

Руки запирают в металлические кольца на подлокотниках. Ноги стягивают кожаными ремнями, чтобы я не могла вырваться или даже дернуться. Я стискиваю зубы, не позволяя себе ни стонать, ни проклинать вслух. Боль под ребрами заставляет меня почти не дышать.

В комнате становится теснее, когда в дверях появляется Каин. Он подходит ближе, задевая плащом медвежью шкуру у порога, останавливается напротив, быстро оглядывая все вокруг: кресло, бурые пятна на полу, стражников, что стоят слишком близко.

— Выйдите, — приказывает он.

Стражники переглядываются, но спорить не решаются. Как только дверь за ними закрывается, Каин подходит ближе, становясь сбоку и, склонившись, касается окровавленной ткани моей брони и не задавая вопросов, просто начинает снимать ремни на корсете. Кожа доспеха трещит, стягивается, одна пряжка срывается с хрустом, вторую он перерезает ножом. Холодный воздух касается кожи, рана тут же начинает тянуть сильнее.

— Терпи, — бросает он коротко.

Я замечаю, что пальцы у него сильные, но касается он осторожно, стараясь не причинить большей боли, чем уже есть. Слышу, как он шепчет себе что-то под нос, наверное, считает, сколько понадобится нитей, потом резко выпрямляется, идет к столу, и открывает ящик. Он находит чистые тряпки, пузырек с прозрачной жидкостью, металлическую чашу, тонкую иглу. Окунает лоскут в раствор, выжимает и возвращается ко мне.

Я задерживаю дыхание, когда он касается раны мокрой тканью. Щиплет сильно, но я только стискиваю челюсти до скрежета, не давая себе застонать. Он методично вытирает кровь, все делает спокойно, будто лечит не врага, а соратника после драки.

— Никогда бы не подумала, что принц Веларрона возьмется латать чужие раны, — усмехаюсь, не отводя взгляда от его лица.

— Не обольщайся, эрида, — отрезает он. — Живая ты мне пока нужнее, чем мертвая. Можешь считать это необходимостью. Не жди особой мягкости, если бы был другой выбор, я бы даже пальцем тебя не тронул, но у меня нет времени искать тебе замену.

Он откидывает окровавленную тряпку на стол, берет иглу, задерживая ее между пальцами, потом подносит к язычку свечи. Смотрит, как сталь становится золотистой, держит ровно столько, чтобы нагреть, потом быстро протирает спиртом.

— И ради чего ты собираешься держать меня здесь? Какая в этом необходимость?

— Причины тебя не утешат, а правду я все равно не скажу.

Он наклоняется ближе, ловко и быстро делает первый стежок. Кожа туго стягивается под нитью. Его взгляд скользит по моей руке, проверяя дрожу ли я от боли. Я не дрожу. Но внутри все напряжено до предела. Не хватало еще потерять сознание перед ним — пусть считает меня хоть упрямой, хоть безрассудной, но не слабой. Я не должна отключиться. Ни сейчас, ни здесь. Щека судорожно дергается, только бы он не заметил, как сильно мне плохо.

— Все, что я могу сказать тебе сейчас — ближайшее время будет не самым приятным в твоей жизни. Привыкай к новому порядку.

Оно уже не приятно. Хочется пнуть его ногой, но ремни держат крепко, не дают даже толком вдохнуть, не то что двинуться. Я вжимаюсь в жесткую спинку кресла, стараясь не смотреть на его руки, не думать о том, что он делает, но взгляд все равно опускается вниз. Я слежу, как он вытаскивает иглу, быстро затягивает узел. Молча проверяет, не появилась ли новая кровь, потом берет длинный узкий лоскут ткани, и проводит один конец за моей спиной. Наблюдаю, как он осторожно затягивает повязку вокруг моего живота, укладывает каждый виток ровно, без складок.

Принц наклоняется так близко, что я могу разглядеть след усталости под его глазами, легкую щетину, морщину между бровей. От него пахнет чистой кожей, и металлом, а на пальцах ощущается терпкий запах крови.

— Не пытайся выбраться и сопротивляться, — предупреждает он, затягивая повязку туже. — Ты привыкла питаться страхом людей, но в этом доме никто не станет тебя бояться. Если ты ищешь, на что опереться — напрасно. Здесь, для тебя нет ничего, кроме моей воли и моего порядка. И тебе придется жить по этим правилам, хочешь ты этого или нет.

Он затягивает последний виток, аккуратно прячет концы под слоем ткани и не сразу отходит, задерживает взгляд, словно ждет, поняла ли я, или ему придется повторить.

— Можешь хоть каждый день напоминать мне о своей власти, но если думаешь, что я приму твои правила, ты ошибаешься.

— Осмотрись, эрида, — бросает он резко. — Посмотри, где ты находишься. Это не твой лес, не твои скалы, не твоя охота.

Я поднимаю голову, заставляю себя разглядеть обстановку. Деревянные стены увешаны шкурами, черепа и головы зверей смотрят пустыми глазницами. На полу темное пятно, старая кровь въелась в дерево. Даже время не смогло стереть ее, она отпечаталась, как напоминание, что даже пол под ногами хранит следы чужих расправ.

— Если думаешь, что ты выше этого, — принц кивает на черепа, — ошибаешься. Здесь ты такая же, как и эти звери. Разница только в том, что у тебя еще есть возможность дышать и говорить.

— И ради чего все это? Чтобы доказать себе, что ты хищнее меня? Что можешь сломать эриду, сделать из нее трофей для своей коллекции? — Я поворачиваю голову вбок и приподнимаю уголки губ, позволяя холодной усмешке скользнуть по лицу. — Или все проще, принц? Ты действительно веришь в старые сказки? В слезу эриды? Думаешь, что если достаточно надавить, я подарю тебе чудо и рассыплюсь в слезах, как это описывают твои летописцы?

Я качаю головой, смотря прямо ему в глаза.

— Придется тебя разочаровать. Я не умею плакать. Ни как человек, ни как чудовище из ваших легенд. Все, что ты получишь — мое равнодушие. И ни капли слез.

Он слушает, не перебивая, только на секунду задерживает взгляд на моей шее, проверяя, осталась ли там уязвимость, на которую можно надавить.

— Посмотрим, эрида, — произносит он наконец, — кто первый сдастся. Ты или твой холод.

Он отходит на шаг, бросая взгляд на дверь. Чувствую его спину, даже когда он выходит из комнаты и оставляет меня одну, в этой темной клетке, среди его трофеев и запаха старой крови.

Я остаюсь наедине с этим «инвентарем» и отмечаю: все, что есть в этом доме, уже проиграло свою битву. Я — нет.