В Обители Луциора, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Здесь большой, круглый зал с высоким сводчатым потолком, его стены покрыты толстым ледяным слоем, будто зал дышит тем же воздухом, что и сердце каждого из нас. В центре стоит круглый стол из серого камня, тяжелый, отполированный до блеска.

Во главе стола возвышается Эзар Дарр. Верховный сидит, не опираясь на спинку трона. У него длинные, прямые волосы, они блестят и ровно ложатся на плечи. Лицо вытянутое, черты острые, губы плотно сжаты. На нем только белое: камзол без гербов, плащ без вышивки, ни одной цветной нити, никаких символов, кроме него самого. Его власть и есть его знак.

Советники сидят полукругом, облаченные в белоснежные мантии.

Среди них — Сейра. Лицо у нее спокойное, черты мягкие, взгляд цепкий. Объемная коса венчает голову, подчеркивая правильность ее движений. Она Хранительница имен, ведет Книгу Памяти, куда вписывают достойных павших, и записывает летопись рода. Перед ней всегда лежит большая книга, перо с острым срезом и чернильница.

Дальше по кругу — Халем с волнистыми волосами, обрамляющими мягкие черты лица. Он отвечает за разведку, следит, чтобы Луциор знал все о мире людей. У Халема есть свои наблюдатели среди эридов, они пробираются в человеческие города, собирают новости, изучают их быт, привычки, слабости. Все, что они находят, Халем приносит сюда, к этому столу.

Справа от трона сидит Реваль, командующий стражами Грани. Он крупнее большинства эридов, у него широкие плечи, резкие черты, угловатый подбородок. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Всю информацию из леса, что мы приносим, Орвин передает ему.

Я вхожу в зал одной из первых. Рядом проходит Орвин, его плечо едва касается моего, за ним идут остальные стражи Грани. Среди них и Ривен, его присутствие ощущаю еще до того, как он появляется, этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.

Когда все рассаживаются, Эзар Дарр выпрямляется, кладет ладони на колени.

— Сегодня Совет обсуждает новый порядок, — объявляет он, оглядывая зал так, оценивая каждого по отдельности. — С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий в Запредельный лес, отдает часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг — собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.

Я ловлю взгляды соседей. Ривен скалится, кто-то вздыхает, но никто не возражает вслух.

— Мое решение не обсуждается, — продолжает Верховный. — Нарушения будут караться. Все, что вы приносите с охоты, делится. Все, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе, или не выжить вовсе.

— Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей, — Халем наклоняется вперед, говоря спокойно. — Принес вот это. — Он достает из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно раскладывает его перед Верховным. На листе неясные линии, словно нарисованные наспех углем.

— Люди называют это кораблем, — поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. — Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придется стеречь берега.

В зале проходит сдержанный гул. Люди постоянно что-то придумывают, используют страх, чтобы строить дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносят нам только проблемы.

— Выходит, что все идет к тому, чего мы опасались, — Реваль подается вперед, опирается на стол обеими ладонями. — Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.

— Они не оставят Запредельный лес, — добавляет Сейра, не поднимая головы от Книги. Перо скребет по странице резче обычного. — Лес кормит их, дает древесину, ягоды, травы, дичь — все, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.

— Тем не менее, — Реваль переводит взгляд с нее на Халема, потом на Верховного, — это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи — больше голода.

Я слушаю и быстро прокручиваю все в голове. Если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека, тот выжил, кто нет, тот будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.

— Жечь их корабли, — Ривен откидывается на спинку скамьи, усмехается, белоснежные зубы резко выделяются в тени. — Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы все сожжем. Один раз сгорит — десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.

— Ты хочешь войны, — возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. — Поджог кораблей, это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.

— Они уже начали войну, — Ривен подается вперед, улыбка исчезает, в голосе становится больше тяжести. — Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами.

— Никто не тронет человеческие корабли, — пресекает Верховный, не повышая голос, но я чувствую в его тоне предупреждение. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжем их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.

Он не смотрит на Ривена специально, просто переводит взгляд по залу, на каждого по очереди, медленно, давая всем понять, что все услышано. В зале становится совсем тихо. Слышу, как перо Сейры снова скребет по странице. Она записывает решение в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали. Кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернется без добычи. Голоса звучат мягко, обсуждение спокойное, но под этой поверхностью напряжение только нарастает.

— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Внутри мысленно цокаю языком. Вот и началось. Какой смысл превращать каждый выход в лес в публичный разбор? Может, еще и записи начнут вести, кто когда питался и сколько имфириона забрал с собой? Бросаю взгляд на Орвина. Лицо у него закрытое, но по тому, как он поджал губы и отвел взгляд, понимаю, что это он сообщил Совету, чтобы все знали, что его воины ничего не скрывают.

— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя голосу дрогнуть. — Все шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Я делаю короткую паузу. Замечаю, что кто-то из молодых стражей наклоняется ближе. Наверняка сам еще не сталкивался с настоящей погоней.

— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост. Меня задела стрела, но серьезных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я замолкаю, даю словам осесть. Сейра кивает и что-то записывает в свою Книгу, остальные советники перешептываются. Эзар Дарр откидывается на спинку, скрещивает руки, его взгляд задерживается на мне.

— Это меняет порядок охоты, — говорит он. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он смотрит на Халема, явно ожидая ответ от того, кто лучше всех знает о людях.

— Им надоело, что мы нападаем и берем свое без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, делает паузу, собирает взгляды на себе. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во время Аль-риен.

В зале кто-то негромко переговаривается. Всем ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах. Ксли забрать у жертвы все эмоции, не остановиться вовремя в момент Аль-риена, то человек станет безмолвной тенью, не способной не то чтобы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щелкает инстинкт — взять еще, дотянуться глубже, выкачать все до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идет из глаз и рта, а потом наступает смерть. Но есть и те, кто верит, что если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран, навык который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное. Власть усиливать чувства других, управлять эмоциями, иногда даже вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Совет не прощает такие ошибки и если кто-то нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро в назидание другим. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, расправляя плечи. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал свое. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдет, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — предлагает Халем. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль наклоняется вперед. — Всадники остановились за мостом, они не перешли на нашу территорию. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может проверка. Но если мы сами пересечем черту, тогда нарушителями станем уже мы.

— Я запретил посещать их государство, — твердо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу можно. Переходить границу нельзя. Запомните это, прежде чем решите действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самый опытный, не мог пересечь ее незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутье на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось, как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

— Есть еще одна вещь… — произносит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на нее, кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — отрезает Верховный. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь, как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернется с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет. Кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна, за которым видно ледяное озеро, скрытое между скалами.

— Знаешь, — произносит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.

Верховный плавно разворачивается от окна, и смотрит прямо на меня. Его взгляд становится тяжелым, будто он взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждет ответа, не отводит взгляда.

— Я все поняла, — говорю тихо. — Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая решение.

— Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, сегодня у тебя есть еще одно дело.

Дело. Еще одно дело, как он это называет. Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я страж, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка — вот и весь его долг. Мой же — выйти на ледяной выступ, смотреть в затылок тому, кого уже никто не спасет, и сделать то, что не хочется помнить даже во сне. Вот мой долг.