Дорогой мой Дима! Почему ты не пишешь только одно письмо было я волнуюсь очень. Если ты выходишь в море то надевай теплые носки от сырости могут опять заболеть суставы ноги надо всегда держать в тепле. Вчера обстрел был страшный рядом с больницей дом разрушили а у нас шла операция прервать нельзя хирург кричит простыню над ним держите чтобы с потолка не сыпалось. Димка дорогой я беспокоюсь за тебя ты много плаваешь? У нас событие вдруг вернулся с фронта Покатилов считали что пропал без вести а он вернулся на костылях одной ноги до колена нет. Его трудно узнать борода седая как у Толстого. Он как увидел меня так почесал под бородой и говорит ну что так же долго сидишь в сортире? Дима представляешь Покатилов Геннадия прогнал и его идиотку мамашу и сестру с сыном кретином. Ой что было Дима. Ника орала так что щекотурка сыпалась. Или штукатурка я не помню как правильно. Геннадий его по морде а он костылем Геннадия по башке чуть не сломал костыль. Покатилов грозился милицию вызвать а Геннадий ее боится уже приходил участковый наверно приходил проверить письмо твоего отца в исполком. Вобщем съехали они засранцы и Ника с ними. Увезли между прочим мою кастрюлю медную и твой синий чайник. Грузовик приехал они погрузились и уехали ну и чорт с ними. А Ника через три дня вернулась вся в слезах. Такие дела у нас. А еще новость Рая Виленская вышла замуж за писателя его фамилия Ярый или Ярцев точно не знаю они вместе работают в газете он старше Райки почти в три раза. Это Роза Абрамовна мне сказала мы на лестнице говорили. Димка милый я часто о тебе думаю вспоминаю как хорошо было с тобой. Дима пиши мне не забывай. Береги себя! Крепко крепко целую. Лиза.

Вот как получилось: 7 сентября пришла в Кронштадт из двухнедельного похода наша «малютка», а 10-го – вернулся из месячного плавания подводный минзаг с моим отцом на борту. У них был поистине героический поход, и мне запомнилось, как грозно пылали отцовы глаза за очками, когда он рассказывал:

– Шел большой конвой. Знаешь банку Штольпе в Южной Балтике? Вот в том районе. Представляешь, командир дал залп четырьмя торпедами! И два транспорта буквально разломились на куски. Командир дал мне взглянуть в перископ. Дима, это потрясающая картина, исполненная трагедийности. Столбы огня и воды, летящие к небу обломки… Апофеоз войны!

– Ты напишешь об этом походе? – спросил я.

– Да! Поэму надо написать об этих героях. Оду! Но я всего лишь прозаик. Будет книга, непременно.

Разговор происходил на плавбазе «Иртыш», тут отцу дали каюту, – он, можно сказать, был персона грата у нас на бригаде. Мы курили, говорили, я показал отцу письмо Елизаветы.

– Ага! – воскликнул он. – Вытурили этого мерзавца, хорошо! Я прослежу, чтобы его проверку довели до конца. Порок должен быть наказан! Ох!..

Отец вдруг согнулся, рукой потирая поясницу.

– Что с тобой? – спросил я.

– А черт его знает. Ревматизм, что ли. Вдруг вступает.

– На «Иртыше» доктор хороший. Давай отведу тебя в санчасть.

– Да нет, отлежусь. – Отец улегся на койку. – Ты газету свежую принеси.

– Ладно. Пойду, отец, у меня дела. Перед обедом забегу к тебе.

Вот какие дела: неожиданно меня перевели на «щуку», которой командовал капитан второго ранга Кожухов. Штурмана этой лодки тяжело ранило при обстреле (немцы с петергофского берега часто открывали огонь по Кронштадту), и меня назначили на его место. Признаюсь: страшновато было. Лодкой командовал самый старый на Балтфлоте подводник, служивший еще в Гражданскую войну на знаменитой «Пантере». Получив назначение, я подумал: ну и ну, Кожухов скажет кадровикам: «Да вы что, вашу мать, подсовываете мне желторотого птенчика?» Кожухов был офицером плотного сложения, с бритым наголо черепом. Когда я предстал перед ним, он задумчиво прищурился, ухватил двумя перстами кончик крупного носа и, покрутив его, сказал: «Не расслышал ваше имя-отчество. А, Вадим Львович. Так-так. Принимайте дела. Мещерский, мой помощник, вам поможет. По устройству лодки поможет механик Круговых. Срок – десять дней. Зачет приму я. Вам все ясно?» – «Так точно, товарищ командир», – сказал я как можно более молодцевато. Хотя кошки, или кто там еще, скребли у меня в душе острыми коготками.

В отличие от «малюток», «щуки» – подводные лодки среднего тоннажа. Водоизмещение побольше, и мощность, и, конечно, дальность плавания: проектную автономность в двадцать суток «щуки» перекрывали в два и даже три раза. «Щуки» – самые массовые у нас лодки к началу войны. Подводники их ценили за простоту устройства и эксплуатации.

Простота – это верно. Но с меня, как говорится, семь потов сошло, пока я с этой простотой управился. Знаете, я просто утопился бы, если б не сдал зачет командиру лодки.

Так вот, перед обедом я опять навестил отца. У него в каюте сидел полковой комиссар, начальник политотдела бригады, он с добродушной улыбкой взглянул на меня:

– Ваш сынок, Лев Васильевич?

– Мой. – Отец подмигнул мне сквозь очки.

Он, похоже, управился с ревматизмом. Сидел на койке, курил.

– Знаю, – сказал начпо, – ты к Кожухову назначен, лейтенант. Кожухов, Лев Васильич, старейший у нас подводник. Он службу свою, понимаешь, начал на «Пантере».

– На «Пантере»? – У отца глаза за очками блеснули. – Это лодка, которая в девятнадцатом году потопила английский миноносец?

– Да, та самая.

Они заговорили о первом поколении российских подводников, о «Барсах», на которых те плавали.

– Какое блестящее поколение! – говорил отец, слегка захлебываясь, как бывало и прежде, когда он чем-нибудь восторгался. – «Гвозди бы делать из этих людей!»

– Да, поколение сильное. Да ведь и вы, Лев Васильич, к нему принадлежите. Вы же герой штурма Кронштадта.

– Какой я герой? Рядовой участник штурма, красный курсант.

– Не прибедняйся, понимаешь. Ну, желаю здравствовать.

Начпо поднялся, солидный, неторопливый, и плавно выплыл из каюты.

– Ты принес газету?

– Вот «Красный флот». Позавчерашняя. Вот «КБФ» – сегодняшняя.

– Ага! – Отец углубился в чтение последних сводок Совинформбюро. – Ай-яй-яй, – пробормотал он, – в Сталинграде как ухудшилось…

Да уж, дела там шли плохо. В августе немцы прорвались к Волге севернее Сталинграда, а теперь, похоже, и южнее. На улицах города шли напряженные бои…

Мы обсудили положение в Сталинграде. Отец считал, что необходимо для его спасения усилить давление на немцев на других фронтах, прежде всего тут, на Ленфронте и на Балтике. Я не обладал стратегическим даром отца и поэтому полностью с ним согласился.

В тот вечер в Доме флота выступали приехавшие из Питера писатели – поэт и два прозаика, возглавляемые Всеволодом Вишневским. Они и отца позвали, конечно. Он выступил лучше всех (вообще-то, не лучше Вишневского, такое просто невозможно). Так живо, так увлеченно рассказал отец о походе подводного минзага, так молодо блестели его глаза… Знаете, я, распираемый гордостью за отца, прямо-таки всплыл над большим залом Дома флота – как «облако в штанах». И между прочим, увидел с высоты своего полета… впрочем, об этом потом.

А ночью отец, вместе с писательской группой, ушел на большом морском охотнике в Ленинград. Мы обнялись на прощанье. Наверное, первый раз в жизни отец меня поцеловал. И тихо сказал:

– Береги себя, Димка.

Он увез мое письмо Елизавете.

Лизанька, дорогая, милая, хорошая!

Я нарочно наставил много запятых, чтобы компенсировать их недостаток в твоем письме.

Спасибо за твою заботу. Я непременно буду, уходя в море, надевать теплые носки. Те, которые ты так здорово заштопала на обеих пятках. Я тоже вспоминаю, как было хорошо нам с тобой.

Я уже сходил в один поход. Скоро уйду в следующий – на другой лодочке. Отец тебе расскажет подробнее. Он недавно вернулся из долгого плавания, можно сказать – героического. Он молодец. Я попросил его защищать тебя, если соседи вздумают тебя обижать. Как здорово, что Покатилов выгнал Геннадия и его кодлу из нашей квартиры.

А Розалии Абрамовне передай привет, и пусть она передаст мое поздравление Райке с ее женитьбой, то есть с замужеством. Я помню, Райка рассказывала, что писатель Ярцев – переводчик немецкой классики и хоть и пожилой, но очень хороший человек. Я за нее рад.

Лизанька, я за тобой скучаю (или, правильнее, по тебе). Ты моя хорошая. Целую и обнимаю тебя.

Знаете, кого я увидел в большом зале Дома флота?

Писатели закончили свои выступления, и был объявлен перерыв, после которого начнется концерт. Я пошел курить, проталкивался по проходу, и тут из какого-то ряда вышла прямо на меня Маша Редкозубова. Я остановился, сердце мое заколотилось у горла. На ней было синее платье, в котором я увидел ее в первый раз, только без белого банта, и оно не обтягивало Машу, как прежде, – она заметно похудела. Но все те же два крыла русых волос ниспадали на лицо. Невероятно похожее на лицо Любови Орловой, оно так часто мне снилось…

Я стоял столбом.

– Здравствуй, Вадя, – пропела Маша, улыбаясь.

А Травников, вышедший вслед за ней, сказал в обычной своей манере:

– После выступления Плещеева-старшего младший Плещеев задрал нос.

– Ничего я не задрал… – Я прокашлялся. – Здравствуй, Маша.

Мы вышли в фойе. Тут было, прямо скажем, броуновское движение. Среди кителей и матросских суконок бросались в глаза цветные пятна – будто острова – женских платьев. Гул голосов, взрывы смеха… Господи, подумалось мне, это же чудо: жизнь рвали в черные клочья, втаптывали в землю, в снег, она захлебывалась, истекала кровью, умирала от голода, – а вот же, вот же ее круговорот. Жизнь продолжается, она круто замешена, ее не возьмешь бомбами… Ну, чудо!

Извините, это я потому раскричался, что слегка обалдел – от улыбки Маши, от ее широко расставленных глаз, от звука ее голоса… Она говорила, что знает, как я раненого Вальку тащил на волокуше по ладожскому льду. А я глядел на нее, тупо улыбаясь… на золотистое пятнышко в ее правом глазу глядел…

Маша спросила про Виленских.

– Оська пропал без вести, он был в народном ополчении, – сказал я. – А Райка на военной службе, недавно вышла замуж.

– Бедный Ося. – Маша качнула головой. – Он ведь такой талантливый. А за кого вышла Райка?

Я изложил то, что знал о писателе Ярцеве.

– Ярцев? Мне эта фамилия знакома… А-а, – вспомнила Маша, – я читала его комментарий к переводам Жуковского из Шиллера. Так он жив? Я думала, что Ярцев из прошлого века.

– Нет, – сказал я, – он из нынешнего.

– Точно, – сказал Травников. – Рая не такая женщина, чтобы выйти за человека из прошлого века.

– Вообще-то, – уточнил я, – он все-таки родился в прошлом веке.

– Вот и хорошо, – заулыбалась Маша, – мы разобрались в этом вопросе.

– Но не до конца, – сказал Валя. – Пойдем покурим, Дима.

Мы спустились на первый этаж. Тут, возле гальюна, дымили курильщики. Мы закурили «Красную звезду» – не лучшие из папирос, но все же более приятные, чем филичевый табак.

– Почему ты сказал, что не до конца разобрались с женитьбой? – спросил я.

Валя посмотрел на меня, покусывая сгиб указательного пальца. Он был хорош, китель на нем сидел без единой складки, и блистал на кителе новенький орден Красного Знамени. Весь экипаж их «эски» наградили орденами, командир и военком получили ордена Ленина, остальные офицеры – Красное Знамя. Несколько дней назад я уже поздравил Травникова с наградой.

– Могу тебе сказать. – Валя затянулся и выпустил длинную струю дыма. – Мы с Машей решили пожениться. Загс работает, я узнал. Но Маша хочет – не сейчас, а в новом году. Вбила себе в голову, что этот год плохой, надо его… ну, изжить… а первого января можно и в загс.

– Что ж, – сказал я, – до конца года не так уж далеко.