Убийство.

Давайте называть вещи своими именами. Это было убийство. Секунду-другую я стоял перед выбором. И я выбрал перерезать Ювеналу горло.

Я говорю себе, что ни одно жюри присяжных в здравом уме и твердой памяти не осудит меня за его убийство. Что, обернись все по-другому, он вполне мог взять надо мной верх, ведь он был гораздо сильнее меня, и что моя жизнь, возможно, зависела от его смерти.

Кроме того, он собирался меня кастрировать, и это могло бы иметь фатальные последствия, не говоря уже о том, что оскопление принесло бы мне невероятные страдания и уничтожило бы мое мужское естество.

Кроме того, он продемонстрировал способность годами лелеять свою ненависть в ожидании подходящей возможности совершить акт мщения.

Кроме того, он убил, насколько мне известно, по крайней мере пятерых – Фруда, Пикетта, капрала Грантфорда, Абрахама и Джека Винтура, – убил без жалости и сострадания, а потому не заслуживал жалости с моей стороны.

Кроме того… что ж, всех этих аргументов, да и других тоже, более чем достаточно. Тем не менее мое сердце говорило мне, что я совершил убийство. У меня был выбор. И я выбрал убить Ювенала, и сделал это преднамеренно.

И поэтому в тот самый момент я сделал выбор и для себя тоже: я стал убийцей и теперь останусь таковым до конца своей земной жизни.

Конечно, все эти мысли пронеслись в моей голове отнюдь не сразу после содеянного. Моральная философия меня мало волновала, ибо страхи кружили в голове, точно голодные волки, готовые напасть при проявлении малейшей слабости с моей стороны.

Я не знал, кто или что ожидает меня по ту сторону двери, расположенной возле печки.

Каким-то чудом я умудрился сохранить спокойствие, хотя резаная рана на щеке болела чрезвычайно. Вся штука состояла в том, чтобы думать лишь о ближайшем будущем: решить, что делать в ближайшие пять минут, ну а дальше, как карта ляжет.

Мои действия были обдуманными, можно сказать, методичными. Обливаясь потом от напряжения и жара печки, я вновь зажег свечу, погасшую в ходе схватки, хотя и не смог вставить ее обратно в подсвечник, с такой звериной жестокостью пущенный мною в ход. Тем не менее я стер кровь с лезвия чужого ножа, сложил его и спрятал в карман.

Кошелек и часы остались при мне. В кармане жилета лежали две игральные кости. И я, как суеверный дурак, потрогал их в надежде, что они принесут мне удачу. Документ, подтверждавший мои полномочия представителя департамента за подписью лорда Джорджа Джермейна, и мои пропуска остались нетронутыми в потайном внутреннем кармане сюртука.

Часы остановились в десять минут четвертого. Я потерял счет времени и не знал, день сейчас или ночь. Подвал был изолирован от мира, точно могила.

Возле печки лежал сверток с моими башмаками, шляпой и плащом. Я нашел небольшой топор из тех, что используют для рубки дров. На полу возле деревянного блюда валялись кусочки засохшей лепешки из пайка моряка.

Но есть я не стал, так как жажда стала невыносимой.

Я обследовал дверь из массива почерневшего от времени темного дерева; дверь была окована железом, железное кольцо удерживало защелку. Я не обнаружил ни засова, ни замка, для которого требовался ключ.

Я медленно повернул кольцо. Защелка сдвинулась, и я осторожно толкнул дверь. Дверь приоткрылась с противным скрежетом, впрочем не слишком громким.

Снаружи было темно. В подвал ворвался холодный воздух, отчего у меня сразу замерзли руки и голова. Я прислушался, считая удары своего сердца, пока не дошел до ста двадцати.

Издалека донеслись чьи-то крики. И ни малейшего намека на дневной свет. Я услышал глухой выстрел, возможно из мушкета, хотя и довольно далеко. Неподалеку о чем-то громко спорили мужчины, но без особого пыла. Слов разобрать я не смог. Где-то поодаль раздались смех и одинокий крик, оборвавшийся так же мгновенно, как отрезанный ножом конец веревки.

Я приоткрыл дверь еще на несколько дюймов, чтобы можно было проскользнуть в образовавшуюся щель. Узкая крутая кирпичная лестница с обледеневшими ступенями тянулась вверх между щербатыми кирпичными стенами. От холода раненая щека болезненно пульсировала в такт биению сердца. Над головой раскинулось ночное небо, настолько чистое, что можно было сосчитать звезды. В воздухе пахло дымом и соленой водой.

Держась за стену, я полз по ступенькам, делая передышку на каждой из них. И хотя перемещаться совершенно бесшумно оказалось невозможно, я не заметил никаких признаков того, что привлек чье-то внимание.

Чем выше я поднимался, тем больше звуков долетало до моих ушей. Более всего меня сейчас волновало, что подельники Ювенала могут оказаться поблизости. Я знал, что, кроме Мириам, у него имелись еще двое помощников: одноногий зазывала и кряжистый мужчина, управлявший марионетками. С другой стороны, Ювенал наверняка был уверен, что легко справится в одиночку, и, вероятно, не хотел иметь лишних свидетелей того, что я мог сказать, или того, что он собирался со мной сделать.

Лестница вывела меня к груде обломков и кирпичей, покрытых слоем снега и льда. Я держался с подветренной стороны разрушенной дымовой трубы. В такую ночь, как эта, любое движение будет хорошо заметно на фоне звездного неба.

Не выпуская из рук топора, я оглядел открывшуюся моим глазам картину, которая словно свидетельствовала о последних днях мира. Передо мной лежали руины Холщового города. В темноте полыхали костры. В окнах заброшенных домов вдалеке кое-где мелькали огни. До меня доносились обрывки песен, крики, дикие вопли и горький женский плач с судорожными всхлипываниями.

В этот самый момент компания из пяти-шести мужчин направилась в мою сторону, лавируя между кострами, горами мусора и лежавшими бродягами. Мужчины были прилично навеселе. Они орали, сыпали ругательствами и пели. Производимый ими шум наконец дал мне шанс, которого я с нетерпением ждал. Я перелез через завалы, оставшиеся на месте дома, и спустился на обледеневшую землю в рытвинах и корках замерзшей грязи.

В темноте я наступил на что-то мягкое, похожее на тело человека. Но человек не отреагировал, и я так и не понял, был он живым или мертвым. Какая-то компания в тридцати ярдах отсюда, должно быть, заметила меня, и я услышал призывный крик: «Бен, старый чертяка, иди к нам!» Помахав им рукой, я торопливо свернул в сторону и сразу наткнулся на группу из трех-четырех человек, занимавшихся спариванием возле горящей жаровни.

А затем практически сразу, что было типично для Нью-Йорка, города контрастов, я попал из варварской дикости Холщового города в район мощеных улиц и чопорных домов с закрытыми ставнями. Через несколько минут я уже был на Бродвее.

Лавки были закрыты на ночь, но в некоторых тавернах и кофейнях по-прежнему царило оживление. Спрятав топор под плащ, я торопливо зашагал в сторону Уоррен-стрит. Нож Ювенала с обнаженным лезвием я по-прежнему крепко сжимал в руке. При других обстоятельствах я побоялся бы идти в одиночестве по ночному городу, но сейчас я вообще не думал об опасности. Если бы кто-то попытался меня остановить, думаю, я бы и его тоже убил.