В середине войны Нью-Йорк замер в состоянии собственного безотрадного мира.

Мы не забыли наших мертвых. Смерть Джека Винтура оставила незаживающую рану в доме на Уоррен-стрит, что отражалось на всех нас. Но спустя неделю-другую рана начала потихоньку зарубцовываться. Она болела и зудела, но уже не кровоточила, если мы, поддавшись соблазну, не начинали ее расчесывать.

В начале октября я получил еще одно письмо от мистера Рэмптона, выдержанное в столь же холодном тоне, как и предыдущие. Мистер Рэмптон получил подтверждение, что Августа в Мюнхене. Впрочем, мой начальник при этом успокоил меня, возможно непреднамеренно, вложив в пакет с почтой письма от моей сестры и дочери, которая по-прежнему находилась в Шеппертоне.

Мне было жаль свою бывшую жену. Августу теперь больше никогда не примут в приличном обществе. Респектабельные господа захлопнут перед ней двери своих домов. И она, вероятно, будет обречена провести на континенте остаток жизни. Я понимал, что не смогу окончательно бросить ее, поскольку она как-никак мать моего ребенка. Нужно будет выяснить, не испытывает ли она нужды, и в случае необходимости отправить ей деньги.

По словам мистера Рэмптона, тайное бегство моей беспутной супруги по-прежнему у всех на устах, что причиняет ему массу неудобств и безмерно расстраивает. Более того, лорд Джермейн выразил обеспокоенность тем, что Американский департамент связан со столь неприличным скандалом. И что самое неприятное, по словам мистера Рэмптона, слух о поведении моей жены дошел до самого короля, вызвав его неудовольствие. Брак королевской семьи был исключительно счастливым, и его величество не понимал, почему браки его подданных должны отличаться от супружества венценосной семьи.

В свете всего сказанного выше, продолжил мистер Рэмптон, возникла необходимость поставить черту под моей работой в департаменте. Его светлость вынужден был прийти к выводу, что департамент не заинтересован в том, чтобы я оставался на своей должности. И хотя мне нельзя напрямую поставить в вину постыдное поведение Августы, я обязан взять часть ответственности на себя, ибо мужчине следует направлять свою жену. Весной меня сменит другой чиновник, после чего я должен как можно скорее вернуться в Лондон.

Рэмптон не упомянул о том, что подберет мне место в другом департаменте, хотя для такого влиятельного человека это было бы пустяковым делом. Он никогда не любил свою племянницу и в свое время с большой неохотой нашел для меня должность в Американском департаменте. Ну а теперь поведение Августы развязывало Рэмптону руки, давая ему все основания порвать с нами обоими.

Он не говорил этого прямо, так как был достаточно хитрым человеком и не брал на себя обязательств, не способных принести ему явной выгоды. И это была одна из причин, по которой он стал заместителем госсекретаря.

Шли недели, осень потихоньку подходила к концу. Мехитабель обосновалась в доме на Уоррен-стрит, хотя я нечасто ее видел. Миссис Арабелла сказала мне, что девочка прилично управляется с иголкой и смогла стать полезной.

В ноябре я получил очередное письмо от мистера Рэмптона. На сей раз он не упоминал о моей беспутной жене, поскольку получил отчет об экспедиции в Маунт-Джордж и убийстве капитана Винтура, которое так и осталось нераскрытым. Что, вероятно, окончательно заклеймило меня позором, если, конечно, на мне уже не было позорного пятна.

Примерно в это же время я начал замечать, что в штаб-квартире меня встречают не так тепло, как прежде. Даже провинциальные и городские чиновники явно охладели ко мне.

Никто ничего не говорил напрямую. Однако мало-помалу я начал понимать, что перестал быть многообещающим человеком, с которым полезно водить знакомство. Новость о том, что весной меня должны отозвать, стала известна всему городу. И что хуже того, тайное бегство моей жены косвенно сказалось и на мне. Поток приглашений на концерты, званые вечера и обеды уменьшился до тоненького ручейка, а потом и вовсе иссяк.

Я по-прежнему виделся с Ноаком, который время от времени помогал судье Винтуру с делами и иногда заходил на Уоррен-стрит, но явно старался избегать лишних разговоров. Что касается его начальника, то Таунли поспешил свести контакты до минимума, необходимого в рамках наших служебных обязанностей.

В целом неприятие общества меня не слишком расстраивало. Я знал, что мое время в Нью-Йорке подходит к концу и мне, по всей вероятности, больше не суждено встретить здешних знакомых. Я утешал себя мыслью, что очень скоро увижу Лиззи, и не слишком переживал из-за потери работы, так как надеялся, что для честного человека в расцвете сил, способного вести расчеты и красиво выводить буквы, вакансия всегда найдется. Да и вообще, когда я окажусь дома, в Англии, сестра не даст нам с Лиззи умереть с голоду.

Впрочем, больше всего меня удивила и, если честно, немного расстроила перемена в поведении майора Марриота. За последний год я успел поверить, что мы отказались от прежних холодных отношений в пользу более сердечных, которые переросли если не в дружбу, то во взаимное уважение.

Мы с ним по-прежнему были вынуждены работать вместе, но уже без намека на прежнюю близость. Я несколько раз сталкивался с ним в гостиной миссис Арабеллы. Меня забавляло то затруднительное положение, в котором он оказался из-за раздрая в душе: майора тянуло к миссис Арабелле, совсем как железные опилки к положительному полюсу магнита, в то время как я, взяв на себя роль отрицательного полюса, отталкивал его.

Однажды, когда я был в штаб-квартире, мы с Марриотом случайно встретились в переполненном коридоре перед почтовым отделом. Он толкнул меня, отчего я ударился о стену, и остановился. Наши глаза встретились.

Он уставился на меня, ожидая реакции на свою грубость и, похоже, надеясь на то, что я дам ему повод для более демонстративного проявления враждебности. В Нью-Йорке дуэли были официально запрещены, однако вряд ли кого-то могли удивить.

Ни один из нас не проронил ни слова. Я выдержал его взгляд и не позволил себя спровоцировать. После чего развернулся и пошел прочь.