В течение следующих нескольких дней мне так и не предоставилось возможности поговорить с миссис Арабеллой с глазу на глаз отчасти потому, что меня завалили работой по заключению соглашений от имени Американского департамента, но скорее потому, что она позаботилась о том, чтобы на Уоррен-стрит у меня не было такой возможности. Когда мы встречались за обеденным столом или сталкивались в холле, она вела себя предельно любезно, но возникало ощущение, будто между нами стекло.

Ее нелестное мнение о моих мотивах немало расстраивало меня. Неужели она решила, что я шпионю для правительства? Или что я алчный человек, пожертвовавший своими моральными принципами ради золотого тельца? Хотя простая истина заключалась в том, что я жалел женщину, оказавшуюся в сложной жизненной ситуации, и добивался ее расположения иногда в ущерб своему душевному равновесию.

Я даже стал подумывать о том, чтобы написать ей письмо, но я давным-давно понял, что глупо доверять конфиденциальные вопросы бумаге, которая может оказаться в руках недоброжелателей.

Нет, лучше подождать. Лучше ждать и надеяться.

В конце той же недели мне случилось зайти домой к мистеру Таунли. Как сейчас помню, была годовщина коронации их королевских величеств, и когда я шел в сторону Ганновер-сквер, то на секунду даже оглох от грохота королевского салюта из артиллерийской батареи на южной оконечности острова Манхэттен, за которым последовали залпы орудий с военных кораблей в гавани. Думаю, если бы какой-нибудь повстанец услышал эту канонаду, свидетельствующую о военной мощи Великобритании, то у него задрожали бы поджилки от страха.

Я пришел к Таунли по его личному приглашению, но привратник сообщил, что хозяин задерживается у адъютанта генерала Клинтона. Мистер Таунли оставил для меня записку, где извинялся за причиненное неудобство и просил подождать его несколько минут в столовой в другом конце холла.

Не успел я сесть за стол, как дверь в отделанной панелями стене с шумом распахнулась, задев стоявший рядом буфет. Какой-то малыш влетел в комнату спиной вперед, зацепился за край ковра, упал на пол и, стукнувшись головой о ножку стола, пронзительно завопил от боли и ярости.

Следом за ним в столовую вбежал ребенок повыше и постарше, девочка лет семи-восьми, размахивавшая метлой с самыми враждебными намерениями. Заметив меня, она застыла на пороге.

Ее поведение насторожило брата, который поднялся на ноги и уставился на меня большими глазами. На секунду мы все трое притихли.

А потом я расхохотался.

Дети продолжали таращиться на меня. Мой смех, похоже, потряс их больше, чем сам факт присутствия незнакомца в их столовой. И если бы стол, за которым я сидел, внезапно продемонстрировал признаки веселья, они, наверное, и то были бы меньше удивлены.

Внезапно я услышал торопливые шаги в смежной комнате. В столовой появились две женщины: дама, которая с ходу принялась яростно трясти девочку за плечи, и чернокожая служанка.

Я поспешно встал. Увидев меня, женщина взвизгнула.

– Прошу прощения, мадам, я не хотел вас напугать, – поклонился я.

Дама зарделась, точно юная девушка, что сразу бросилось мне в глаза, поскольку кожа ее казалась ужасно бледной, почти прозрачной. Лицо было усыпано веснушками и испещрено рубцами от оспы, а вдоль щек висели пряди рыжих волос, выбившихся из-под чепца.

Реакция служанки оказалась быстрее. Она поспешно схватила девочку, а мальчика, уцепившегося за широкие юбки своей защитницы, погладила по голове.

– Умоляю вас, сэр, не обращайте внимания, – невразумительно произнесла дама. – То есть я безмерно огорчена. Мне так стыдно, что я готова провалиться сквозь землю. Простите великодушно. Эти маленькие проказники никогда не слушают, что им говорят.

– Прошу вас, даже не думайте об этих глупостях, мэм. У меня у самого есть маленькая дочь.

Дама махнула рукой служанке, велев ей увести детей, и не слишком уверенно прошла в собственную столовую. Она была низенькой и пухленькой, а ее платье, даже на мой неискушенный взгляд, знавало лучшие времена.

– Вы, конечно, пришли к моему… к мистеру Таунли?

– Да, мэм. Ваш слуга проводил меня сюда и попросил подождать пару минут. Моя фамилия Сэвилл. Я имею удовольствие говорить с миссис Таунли, да?

– Да, и в самом деле… мистер Сэвилл, сэр? Из Американского департамента? Насколько я понимаю, вы квартируете у бедного судьи Винтура?

Я снова поклонился, а миссис Таунли в ответ присела в реверансе. Похоже, она была не совсем уверена, что делать дальше. Долг хозяйки дома призывал остаться, а робость характера побуждала уйти. Чтобы помочь ей выйти из затруднительного положения, я завел разговор о детях. Джек Винтур в свое время рассказывал мне, что Таунли стыдится своей жены, на которой женился исключительно ради денег. И в самом деле, она отнюдь не отличалась элегантностью, но при этом была хорошо воспитанной и такой же обходительной, как и ее супруг.

Мы вполне удачно справились с разговором на тему детей, причем настолько, что миссис Таунли, осмелев, поинтересовалась, понравился ли мне Нью-Йорк и каков он по сравнению с Лондоном. Когда мы утрясли этот вопрос, она, вернувшись к теме Винтуров, поведала, что до войны часто видела жену судьи в церкви Троицы и что старая дама всегда была очень любезна.

– Бедная женщина, – продолжила миссис Таунли. – Мистер Ноак говорит, она теперь вообще не покидает своей комнаты. А это правда, что она не знает о смерти сына? – Миссис Таунли поспешно зажала рукой рот. – Прошу прощения, сэр… я слишком много болтаю… тема наверняка для вас крайне болезненная.

– Теперь это уже не имеет значения, мэм. Но, боюсь, мистер Ноак абсолютно прав. – И тут я сообразил, что судьба в лице миссис Таунли предоставила мне отличный шанс. – А вы знали, что, когда она еще выходила из комнаты, мистер Ноак обычно читал ей Библию? Он даже сейчас помогает судье с бумагами. Мистер Ноак – добрейший из людей. – (Миссис Таунли не смогла скрыть своего удивления, однако с улыбкой кивнула.) – Мне это известно на собственном опыте. Мы с ним плыли из Англии на одном корабле. Он был словно ангел милосердия, когда я заболел.

– Вы страдали от морской болезни? Как я вас понимаю, сэр! Я и сама от нее ужасно мучилась.

Я поклонился засвидетельствовать сочувствие к ее страданиям и свою благодарность за понимание.

– И по удачному стечению обстоятельств ваш муж упомянул, что ему срочно требуется секретарь.

– Разве? – в очередной раз удивилась миссис Таунли, между бровями у нее залегла морщина. – Я вроде ничего такого не припомню.

– Ну что вы! Сразу после моего приезда в Нью-Йорк мистер Таунли пожаловался, что его секретарь скоропостижно скончался. Кажется, от лихорадки. Вот я и предложил на его место мистера Ноака.

– Но, по-моему, мистер Ингем пребывает в добром здравии. Он управляет складом возле винокурни на Лонг-Айленде, и сейчас мы редко его видим.

– Значит, мистер Ингем был секретарем мистера Таунли? В самом деле?

– Да. А до этого он был секретарем моего отца. Когда появился мистер Ноак, мой супруг предоставил мистеру Ингему новую должность. Думаю, он очень компетентный работник. – Миссис Таунли неуверенно улыбнулась. – Хотя, конечно, мистер Таунли не стал бы без нужды нанимать кого-то другого.

– Не сомневаюсь, мистер Таунли отлично разбирается в людях, – заявил я. – Что, впрочем, весьма кстати, поскольку на него сейчас возложено слишком много обязанностей. Воистину, вы, должно быть, не видитесь с ним по несколько дней кряду.

Я улыбнулся, давая понять, что пошутил. Миссис Таунли обладала удивительной способностью отыскивать возможный скрытый смысл в любой фразе, и ее могли испугать даже самые невинные замечания.

– Он действительно очень занят и… – начала она и осеклась: мы услышали звук открывшейся входной двери и голоса в холле.

Миссис Таунли на секунду замерла, ее глаза округлились, рот приоткрылся, затем она сделала шаг в сторону двери в соседнюю комнату:

– Прошу прощения, сэр, я совершенно забыла… Мне действительно нужно идти… И я не должна была… Я забыла предложить вам чего-нибудь выпить. И теперь что вы обо мне подумаете?

– Только самое хорошее, мэм, – совсем тихо произнес я, чтобы нас не услышали в холле. – Благодарю вас за столь приятный разговор. И я вовсе не хочу пить. Быть может, вы предпочитаете, чтобы я не упоминал о том, что отвлек вас от домашних забот? Что было крайне неделикатно с моей стороны.

Миссис Таунли яростно закивала и одними губами сказала спасибо. Она так бесшумно выскользнула из комнаты, что я не услышал, как щелкнул замок.

Голоса в холле стали громче. Хлопнула входная дверь. Скрипнула дверь в столовую, и в комнату влетел мистер Таунли, немедленно обрушивший на меня шквал поклонов и улыбок.

– Прошу прощения, сэр. Вы ведь помните мой перевалочный пункт на причале Нормана? Мне нужно было проверить, чтобы груз для наших доблестных людей на Паулюс-Хук был доставлен сегодня вечером. Военный ум, похоже, совершенно не способен понять, что контролировать приливы не в моих силах.

Он отвел меня в свою личную комнату и предложил вина. Я навестил его отчасти для того, чтобы узнать о составленных им ежемесячных отчетах об арестах, которые мне следовало отправить с моими комментариями мистеру Рэмптону, а отчасти для того, чтобы обсудить расквартирование некоторых беженцев, имевших влиятельных друзей в Вестминстере.

Мы управились с делами за двадцать минут и поболтали о том о сем за бокалом вина. Я не стал упоминать о встрече с миссис Таунли и ее детьми, но завел речь о зимней программе Королевского театра, объяснив, что хочу абонировать ложу с начала театрального сезона в декабре.

– Винтуры, естественно, не смогут пойти в театр из-за траура. Но, надеюсь, вы присоединитесь ко мне, сэр.

– С удовольствием, – ответил Таунли.

– И миссис Таунли тоже, если это ее развлечет?

– Благодарю вас от имени своей супруги, сэр, но нет, – торопливо сказал Таунли. – Она редко выходит из дома по вечерам, а кроме того, не считает посещение театра приемлемым.

Я не стал задерживаться и вскоре откланялся.

Когда Таунли встал, чтобы проводить меня, его взгляд упал на лежавший на столе лист бумаги. Взяв бумагу, он помахал ею у меня перед носом:

– Совсем забыл. Вас спрашивал какой-то беженец.

– Ничего удивительного, – ответил я. – Значит, завтра на лестнице дома на Брод-стрит меня будет ждать еще один проситель.

– Полицейский, зарегистрировавший прошение, сделал приписку. Она сказала, вы с ней знакомы и за нее поручитесь.

– Она?

Таунли постучал пальцем по своему внушительному носу, напустив на себя плутоватый вид:

– Поначалу я решил, что тут замешаны сердечные дела. Наконец-то. Но, полагаю, это не тот случай. Она еще совсем маленькая, да к тому же грязная оборванка. – Он поднес записку близко к глазам и прищурился, поскольку тщеславие не позволяло ему носить очки. – Мирабель или что-то вроде того? Нет, Мехитабель. Мехитабель Типпет.