Назавтра, когда за дверью уже слышались шаги коменданта, Дик предупредил всех, не вставать, пока силой не потащат. Хаттон скептически хмыкнул и завалился обратно на нары. Но привычных команд так и не последовало. Перекличка наконец прошла полностью, но без хлыста. Комендант смотрел только в список, никого не замечая вокруг. Непонятно, как он сравнивает присутствующих, если и глаз на них не поднимает. А когда он ушел, Хаттон первый, а за ним и другие пустились в пляс, ударяя по ладоням соседей, словно обмениваясь рукопожатием, скрещенным с аплодисментами.
Дик лежал, подняв руки за голову, и не разделял общего веселья. Он думал, почему его не вызвали на суд сразу? Или за ним придут только после завтрака? Но и неторопливо сжевав большой кусок соленого хлеба, Дик думал о том же. А никто почему-то не приходил.
К обеду, когда Таська хотел посмотреть в окошко, а многие решили поспать, дверь внезапно открылась.
— На выход!
— Кто? — Хаттон лениво приоткрыл один глаз.
— Все!
Перед тем как выходить по одному в коридор, заключенные удивленно оглядывали серые стены, словно проверяя, не забыли ли тут нечто ценное? Покинув камеру вслед за другими, Дик понял, чего все ждут, перед тем как их вызовут. В коридоре конвой связывал всем руки за спиной. Четверо солдат не рисковали вести такую процессию без мер дополнительной предосторожности.
Снова стали переплетаться коридоры и лестницы. Наверное, такая постройка нужна, чтобы заключенный никогда не мог понять, где находится и где выход из крепости.
— Вот выведут всех во внутренний двор и прикончат без долгих слов, а всё из-за тебя! — в шепоте Филина слышался смех. Если кто и дрожал от страха, так это лавочник, шедший впереди.
— Скажите, а вы тут за что? — спросил его Дик.
— Я участвовал в попытке захватить здание магистрата. У меня сына забрали… Но потом, за солидное вознаграждение, начальник полицейского участка записал меня к "прочим". Как будто тоже вечером арестован. А в камере ведь знают, что днем. Боюсь, выдадут.
— Не думаю, — успокоил Дик. — Значит, вы здесь единственный настоящий мятежник, не чета нам? Смешно…
— Прекратить разговоры! — стражник как раз проходил вдоль цепочки арестантов. — Стоять! За этой дверью вас ждет правосудие. Вы должны проявить уважение к власти славного Келлбора, поэтому примите достойный вид… если можете.
Видимо стражник хотел, чтобы их лица стали подобающе серьезными, но большинством арестантов, утомленных ожиданием суда, владело бесшабашное веселье.
Процессию ввели в круглый зал, освещенный факелами. Под одной стеной толпились родственники, арестанты остановились напротив. В центре сидели люди в красном и черном, с золотыми вышитыми гербами Келлбора — тогах городского совета. Со всех сторон цепью стояли стражники в темном, городская гвардия. Они охраняли порядок в зале суда.
Мельком окинув взглядом помещение, каждый из арестантов не сводил глаз с кого-то на противоположной стороне зала. Там стояло много красиво одетых женщин и даже маленькие дети. Но Дик и сам смотрел только на одного человека. Почти в центре зала, между креслами советников и столами писцов, стоял широкоплечий мужчина в кожаном костюме. Когда он заговорил, не осталось сомнений, что это не сон. Дик невольно подался вперед.
— Итак, вот так называемые "все прочие", люди смешанных сословий, занятий и преступлений, — глава совета магистрата буднично сверился с длинным свитком пергамента, хорошо знакомым отребью. — Тех, что интересуют вас, здесь двое. Хотите, забирайте, и не мешайте нам вершить правосудие.
— Мне не нужны только двое. Пока судите их заодно с остальными. А я посмотрю, — сказал мужчина в доспехах странника.
— Трим!
Гонец из братства обернулся на свое имя. Его темное лицо прорезала улыбка и, не обращая внимания на стражников, он пересек зал суда, подходя к арестантам.
— Дик? Снова из-за тебя весь шум?
— Ага.
— Ясно…
— Господа, проявите уважение к закону Келлбора! — возмутились городские советники.
Мантрим Анард, рыцарь Братства Дороги, обернулся уже на голос магистрата. И теперь лицо его стало суровым.
— А что, Келлбор заслуживает уважения? Докажите! Хочу видеть ваш закон в действии.
— Вы забываетесь, рыцарь!
— Нет, это вы, похоже, забыли, господа советники, что Братство Дороги выше любого государства! — резко ответил Анард. — Мы не даем отчет в своих действиях никому, кроме Всевышнего, а вот вы обязаны отвечать! Почему я вижу здесь несовершеннолетнего, а в зале суда — ни комиссии наблюдателей, ни защитника по выбору его семьи или собственному, ни защитника назначенного городом? Почему детей дороги арестовывают по вашему внутреннему постановлению, если они и всеобщему закону подчиняются только по собственному желанию? Спору нет, Келлбор свободный город, но есть правила одинаковые для всех советов, от королевского, до самого крошечного поселения! Так что поскорей говорите, кто эти люди, и в чем их вина, потому что впереди у нас ещё много подобных дел! Сколько у вас всего людей здесь? Больше трехсот? Вот и не тяните напрасно время…
Началось ускоренное разбирательство.
— Эрик Хаттон, дитя улицы. Двадцать один год. Проще говоря, уличный бандит, недостойный гражданин Келлбора. Уклонялся от почетной мобилизации в армию. Кроме того, обвиняется в помощи восставшим и попытке укрыть их от городской гвардии. Вы признаете себя виновным в злоумышлении против нашего славного города и его законов?
— Нет, — буркнул Хаттон, не поднимая глаз на высокий суд.
— Можете привести доказательства своей невиновности?
— Нет.
— Следующий… Саттис, из банды Хаттона. Восемнадцать лет…
И всё повторялось снова. Дик обратил внимание на высокую черноглазую девицу в первом ряду родственников. В своем ярко-алом корсаже и черной юбке она выглядела величественней советников магистрата. Когда Хаттон после обвинения поднял голову, девица послала ему горячий воздушный поцелуй. "Дитя улицы" толкнул локтем Дика.
— Это она, красотка Бэсс. Она позвала помощь.
— Впечатляет, — тихо ответил Дик. — Но судить надо не нас, а тех, кто дал ей работу всего лишь посудомойки. Это настоящее преступление! — он издали с благодарностью поклонился красотке Бэсс. Она заговорщицки подмигнула и снова с обожанием уставилась на Хаттона.
Наконец очередь дошла до "карманника Филиуса". Рыжий перестал смеяться и тихонько переговариваться с соседями. Лицо его отразило плохо скрываемое волнение. Двое детей в первом ряду: старшая девочка с длинными рыжими волосами и маленький мальчик лет пяти крепко прижались друг к другу. Магистрат завел свою песню:
— …дитя улицы, ярмарочный вор. Шестнадцать лет. Уклонялся от почетного призыва в Келлборский полк, помогал другим скрыться от правосудия. Также обвиняется в краже двенадцати золотых…
— В попытке кражи, — хмуро уточнил Филин. — Меня же поймали, и все деньги вернули владельцу.
— Почему вы отказались от мобилизации, когда вам предложили службу в полку как плату за преступление?
— У меня на руках двое несовершеннолетних, я не подлежу мобилизации. Это незаконно. — Филину говорить громко мешало волнение, но в напряженной тишине весь зал слышал его ответ.
— Ваша профессия, господин Филиус, ставит вас вне закона. Поэтому возражения и не учтены, — пояснил советник. — Вы признаете себя виновным?
Филин бросил косой взгляд на Дика. Тот прикрыл веки.
— Да, признаю.
— Есть ли у вас доказа… что? — не веря своим ушам, переспросил советник. — Вы признаете вину? В таком случае… следующий.
Вслед за Филином, Тасиль Инчак и бродяга Август признали, что действительно совершили то, за что их арестовали. Когда подошла его очередь, лавочник-мятежник, которого звали Стеф Стефлад, так трясся, что едва мог отвечать. Сперва, как и полагалось, его обвинили в том, что ходил по улице после захода солнца. Но потом советники магистрата стали передавать друг другу какую-то записку и посмеиваться.
— …А также обвиняется в попытке городского переворота, — провозгласил судья. — Арестован под стенами магистрата в рядах восставших, и свидетели видели, как господин Стефлад бросил в окно камень, протестуя против мобилизации в армию. Признаете ли вы свою вину?
— Я… я… — лавочник растерянно пробегал взглядом по залу в поисках защиты. И вдруг взорвался и высоким резким голосом базарной торговки, а не почтенного лавочника, закричал: — Нет, не признаю! Магистрат не имел права проводить эту мобилизацию!! Мы не хотели этой войны! Мы не согласны отдавать своих детей королям! Келлбор свободный город!
Соседей Стефа по камере захлестнул неудержимый смех. Некоторые давились и фыркали, но многие хохотали вполне открыто. Филин тряс рыжей шевелюрой, желая стереть слезы, выступившие от смеха, но руки — связаны, он не мог ничего сделать. Веселье прервал советник магистрата, (вот уж кому совсем не до смеха). Он вызвал последнего, "странника Дика". Остальные мигом притихли.
— Вас задержали после захода солнца… — привычно начал советник.
— Признаю, — перебил его Дик. — Дальше.
— Вы признаетесь в неуважении к законам нашего славного города?
— Мало знаком с законами Келлбора, но пока не поддерживаю ни один из тех, что успел узнать. Так что, признаюсь. Дальше.
— После недолгого совещания, суд вынесет приговор всем вам…
— Ничего подобного! — вмешался в речь советника Трим Анард. — До вынесения приговора идет такая фраза: "Имеют ли присутствующие добавить что-либо в интересах дела?"
— Вы неплохо осведомлены в судебной процедуре, господин рыцарь, — кисло заметил ему советник, которого Анард перебил.
— О, да. Меня трижды отправляли на каторгу и пять раз в изгнание, — холодно ответил Трим. — И это только по суду.
— Вы имеете что-либо сказать в интересах дела?
— Ни в одном случае ваш приговор не будет иметь законной силы, можете не совещаться, — рыцарь братства взял со стола писаря несколько листов пергамента с винно-красными печатями, копии страниц из книги магистрата. — Не могу вмешиваться в вашу политику и советовать, вступать ли вам в военный союз с кем бы то ни было, Келлбор свободный город! Вы так любите повторять это! И тех, кто нарушает законы, постигнет справедливый келлборский суд, верно? Вот сейчас это и случится с вами, уважаемые советники.
Узнаёте свой собственный закон о всеобщих решениях? Вести ли городу с кем-то войну, а тем более посылать ли своих детей в чужую армию, такое решение может принять только общий совет, где кроме магистрата в полном составе должны присутствовать все главы ремесленных и торговых цехов, городских общин и другие старейшины города. В том числе и главари уличных банд. Как бы вы презрительно не высказывались в адрес господина Хаттона, вам пришлось бы спросить и его. И решение будет законным и общим, только если протестующих будет меньше десяти, а десять — меньше половины участников собрания. Вы проводили всеобщий сбор? Нет. Как справедливо заметил господин Стефлад, ваша мобилизация проводилась против воли города.
А теперь посмотрите сюда, — Трим бросил на колени одного из советников другой пергамент. — Это положение о ведении войны. Там указан допустимый процент налога и написано: "Жители свободного города Келлбора имеют право формировать добровольное ополчение из представителей любых городских сословий". Вы хорошо расслышали "добровольное"?
А вот недавнее постановление магистрата о запрете появления на улицах города после захода солнца. Читайте!
"В связи с опасностью для города, вызванной восстанием против приказа мужчинам Келлбора явиться в магистрат для записи в городской полк, вводится особая мера…"
Это постановление горожане не обязаны исполнять. Поскольку их недовольство абсолютно оправдано. А значит, больше опасности для города в исполнении неправого приказа, чем в его неисполнении, — Трим показал рукой на обвиняемых. — Именно за протест против нарушения закона или за несуществующее нарушение арестованы все эти люди. Вам придется их всех отпустить.
— Но карманник… — пытались возразить советники.
— Вы же сами заменили его долг службой в армии, — сделал вид, что очень удивлен таким решением, рыцарь. — Он обвинялся только в возражениях против такой замены. Тем более, деньги возвращены. Он городу больше ничего не должен. И не думаю, что господин Стефлад будет платить за разбитое стекло в магистрате. Это город должен ему и прочим, компенсацию за несправедливый арест. И молитесь, чтобы его сын был ещё жив, так же как родственники остальных горожан.
— Они вряд ли успели прибыть в расположение армии на Востоке, — советник недовольно передал грамоты с печатями обратно Триму Анарду. — Хорошо. Этих мы отпускаем…
— Не вы, а закон, — не уступил им ни одного слова Трим. — Прошу позвать следующих. Давайте сразу разберемся со всеми камерами мятежников. Только теперь зачитывайте одни обвинения, без формальностей…
Благодаря своей хорошей реакции, воспитанной в боях насмерть, Трим успел отскочить с дороги раньше, чем стражники и советники поняли, что происходит. Поэтому волна сметающих всё на своем пути родственников и близких, плачущих от счастья и кричащих славу законам Келлбора и Братству Дороги, его не задела. А вот бывшим арестантам отступать некуда: повсюду стража или стены. Никто не успел освободить их, а теперь охрана боялась подойти к разъяренным родственницам. Хаттона, самого длинного, конечно, снесло волной. Он упал под ноги остальным, и если бы не красотка Бэсс, что расталкивала всех, как черная тигрица, плохо бы пришлось одному из глав, имеющих голос на всеобщем собрании, как он сам узнал только что.
Наконец веревки сброшены, и все обнимали всех, без разбору. Недовольными голосами советники магистрата потребовали очистить зал суда и дать место следующим.
Пока в суматохе люди толпились возле дверей, Дик подошел к Анарду.
— Тебя ждать?
— Это надолго, — поморщился тот. — Кстати, можешь стать наблюдателем от братства. Теперь ты свободен.
— У Августа это лучше получится, — улыбнулся Дик. Трим осторожно провел ему тыльной стороной ладони по ссадине на лице.
— Хорошо выглядишь.
— Главное, чувствую себя неплохо. Спасибо.
— Мне? — удивился Трим. — А кто заварил это всё?
— Случайно, — смутился Дик. — И что сам сделал для справедливого суда? Ничего. Если бы не ты и красотка Бэсс…
— Да, она выдающаяся личность! Тогда не жди меня, Дик. Проследи, пожалуйста, чтобы компенсацию, по десять золотых, все получили внизу, в участке.
— Хорошо.
— И сам не отказывайся…
Дик легкомысленно отмахнулся и вслед за остальными поспешил прочь из зала.
Участок оказался удивительно близко, стоило только спуститься всего по одной невысокой лестнице.
Выйдя на улицу, Филин с недоверием разглядывал на ладони один золотой из щедрой компенсации. Младшие брат и сестра подпрыгивали рядом, пытаясь рассмотреть отчеканенный герб Келлбора. Хаттон, проходя мимо, подбил ладонь Филина и поймал в воздухе монету. Его спутники захохотали, восхищено показывая пальцем на предводителя.
— Опять? — укоризненно, как маленькому, сказал Дик.
Хаттон прикусил монету, проверяя, настоящая ли. И царственно протянул рыжей сестренке Филина:
— На, не плачь, — он от души потянулся, раскинув руки, потом хлопнул Дика по плечу: — Настроение хорошее! Свобода! И денег навалом… Пошли, погуляем? Я угощаю.
— Нет, лучше к нам! — маленький Таська сиял ярче золотого. — Правда, мама? Дик, ты любишь пирог с ревенем?
— Не пробовал. Наверное, люблю. Но идти сейчас в гости не совсем удобно…
— У меня ничего не готово, — решительно вмешалась мама Тасиля, — но это пустяки! Я никуда вас не отпущу, мальчики! Мы с Тасиком вам так обязаны… Никаких возражений, идемте к нам, все-все!
— Я могу помочь по хозяйству, — вызвалась Бэсс.
— Нет, куда я пойду, — заупрямился Хаттон. — Я и манер никаких не знаю…
— Эрик! — зашипела на него Бэсс. — Не отказывайся! Не каждый день тебя приглашают в приличный дом!
— Так в том-то и дело!
Но счастливая госпожа Инчак не желала слушать никаких отговорок. Дик тоже считал свой вид, мягко говоря, не самым приличным для гостей и радовался, что хотя бы успел выстирать рубашку, в которой он катался по всем тюремным полам. Не все пожелали присоединиться к радушному приглашению, но Хаттон с подружкой и тремя приближенными и Филин со своими малышами, которых Таська взялся опекать и увел вперед, сидели здесь.
Обещанный пирог и другое наскоро собранное угощение удалось на славу и казалось бывшим арестантам пиром, равным королевскому.
После обеда, когда никто уже не мог двигаться, кроме женщин, у которых почему-то всегда хватает сил ещё и убирать со стола после такого пиршества, компания в самом благодушном настроении устроилась в гостиной особняка Инчаков.
Хаттон, откинувшись на мягких подушках, снова задирал всех. Значит, находился в прекрасном настроении.
— Кстати, — вспомнил Дик. — Эрик, ты ведь так и не успел проверить, как срастается порез через куртку. Теперь и есть чем, — Дик похлопал по боку, где снова висели ножны Тореллинга.
"Дитя улицы" посмотрел на него с таким упреком, словно подобное поведение как раз самое неприличное.
— Будь ты в моей банде, — после долгой паузы мечтательно сказал Хаттон, — дал бы я тебе по шее за такой разговор…
— Дик, ты куда сейчас? — Филин пытался за сумрачным тоном скрыть грусть расставания.
— Куда поведет дорога. Рад, что у меня останутся не только неприятные воспоминания о Келлборе!
— А я не хочу оставаться в городе, — вздохнул Филин. — Как мне войти в ваше братство?
— Поговори с Августом. Или… сейчас ведь отпустят трактирщиков, ты должен знать кого-то из них. Это легко устроить. Но с нами очень опасно… С тобой младшие, ты не можешь их бросить. Тебе нужны люди, которые найдут вам постоянное жилье… У меня ведь этого нет.
— Да, Братство Дороги — сила! — Хаттон жевал виноград. Заталкивал в рот почти целую кисть сразу. — Не скажу, чтобы я так уж любил таких, как ты, Дик, но…
— А таких, как Бэсс? — засмеялись остальные.
— Да… В общем, с меня должок. Если смогу когда-нибудь отплатить, только скажи…
Дик прицельно взглянул на него.
— Хочешь, оплати прямо сейчас!
— Чем могу…
— А сделаешь?
Это выражение лица соседи по камере уже знали. Оно означало, что Дика посетила очень хитрая мысль.
— Ну… если только не встать на голову или пройтись на руках, — ответил Хаттон. — Для подобных трюков я сейчас слишком объелся.
— Ты умеешь?
— Могу. А какое условие?
— Отпусти свою банду. Кто они у тебя, воришки, попрошайки?
— Артисты все. Так просят монетки, чувствительных дам слеза прошибает. Ещё петь могут.
— Вот и освободи их из рабства.
— Ох, — недовольно скривился Хаттон, потирая ухо и явно сожалея о поспешном обещании. — И куда они денутся? Пропадут ведь… А мне на что жить?
— Собери из них цирк. Сам же говоришь, артисты!
— Как это? — Хаттон так и замер, держась за ухо, и выпрямился в кресле.
— Запросто. Купи себе хлыст, как у коменданта, и… — Дик засмеялся, остальные поддержали его. — Ты ведь любишь быть в центре внимания, Эрик. Будешь главным артистом… Хотя, нет, главной, разумеется, будет Бэсс!
— Это что ж, я смогу разъезжать по разным местам?.. Тоже стану одним из ваших?.. Вообще, это мысль… Бэсс, наверное бы понравилось наряжаться и выступать перед публикой.
— Я тоже хотел бы поступить в цирк, — размечтался Таська. — Только меня мама не пустит. Папа скоро вернется с войны, и они будут воспитывать меня вдвоем…
— А я мог бы, наверное, — медленно сказал Филин. — Меня никто не держит. И для малышей там нашлось бы место. А, хозяин?
— Ты серьезно, что ли? — почти испугался Хаттон.
— А ты нет? Пока есть деньги, можно начинать дело.
— Мне пора, — Дик положил на край стола восемь золотых из своей компенсации. — Не слишком хочется гулять по этому городу после захода солнца. Если не успею, ворота закроют.
— Уходишь? — огорчился Тасиль. — Что я скажу маме?
— Поцелуй ее за меня.
Дик сказал это Таське, но, обернувшись, многозначительно подмигнул Хаттону, повторяя просьбу и ему тоже.
— Прощай, рыцарь, — кивнул тот. Филин молча пожал руку Дику.
— Может, до свидания? [1]
Дик оставил компанию в гостиной и вышел на улицу. Снова, как и в первый раз, успел проскочить городские ворота Келлбора за миг до закрытия. Но на этот раз, сидя в сумерках на берегу реки и задумчиво болтая в воде пальцами, чтобы чувствовать течение, Дик верил, что ему действительно повезло.
(конец истории)
[1] (прим. Лины) Дик говорит, что не слишком всерьез подал Хаттону идею устроить бродячий цирк. Но "Цирк Хаттона" — стал одним из самых известных в истории. Легендарно известна и цирковая наездница — прекрасная Бэсс Морис, "Летящая королева". Как я понимаю, они с Эриком стали родоначальниками огромной цирковой династии.
Всегда меня мучил вопрос, что стало с Филиусом? И я долго смеялась, узнав, что вопреки своему скептическому и не самому веселому складу ума, Филин стал превосходным клоуном. Возможно даже, что это первый Рыжий клоун в истории, и его образ потом стал нарицательным.
Дик встречался с ними и с их потомками ещё не раз. Часто фургон циркачей выручал его, скрывая от погони. Однажды Дик даже довольно долго работал у Хаттона, показывая чудеса стрельбы в цель из лука и метания кинжалов. С тех пор он умеет жонглировать с закрытыми глазами.