Прощание проходит долго и морально сложно.

В итоге остается в моей памяти смутным пятном глухой и пронзительной боли. Прощаясь с Жанной, стараюсь не плакать. В ее взгляде с портрета чувствую то ли силу, то ли укор.

Она бы не оценила.

Ведь жалеть нужно только о том, что можно исправить. Смерть к числу таких обстоятельств не относится.

Я примыкаю к Ване и его друзьям. Ластер держится немного позади, но иногда раздражает мое тело своими навязчивыми прикосновениями. Все время пытаюсь забыть о разговоре в машине.

Он всколыхнул в моей душе огромный пласт, под которым еще пульсирует гнев и неприятие. Девочке, выросшей в семье, где папа даже голос на маму не повышал, пережить рукоприкладство было так же неожиданно, как если бы я на полной скорости въехала в бетонную стену и осталась жива.

Это пересобрало меня и сделало другой.

Убило уверенность в себе и силу.

Вымотало мой дух.

Родители воспитали во мне доверие к миру и веру в мужчин.

Муж — растоптал и то, и другое.

Если бы не Костя.

Тот Костя, которого я знала с юности…

Прощать Натана или нет? Такой вопрос я перед собой не ставила ни тогда, ни сейчас. Ко времени, когда все случилось, он уже достаточно изводил меня своей зависимостью и частым невменяемым состоянием. Но одно дело просто слушать бред сумасшедшего, другое — ощутить свое бессилие и невозможность выбраться. В моменте.

Именно это чувство стало определяющим.

Я была готова на все! Непримирима! Я извела его.

Лишь бы выбраться, съехать, больше не видеть. Важно было отгородиться от мужа физически, закрыться на все засовы в своей квартире и выдохнуть. Поэтому я подала на развод и ни разу об этом не пожалела.

Его предложение — абсурдно.

Впрочем, сейчас не об этом. Точно не сейчас.

Когда все заканчивается, мы молча идем по большой асфальтированной аллее городского кладбища.

Я аккуратно подхватываю под руку Таю, чтобы Натан оставался позади. Слушаю, как девчонки обсуждают кто и с кем поедет в ресторан.

Чуть впереди шагают Демидовы и Ваня.

Последний задерживается возле ворот, чтобы дожидаться нас. Крепко обнимает жену, а затем и меня.

— Крепись, сестренка! — гладит по спине.

— Спасибо.

— И давайте к нам в машину, Сонь. Твою попрошу кого-нибудь перегнать сразу к дому. Не зачем в таком состоянии садиться за руль.

— Хорошо! — за благодарной улыбкой скрываю радость, что не придется снова оставаться наедине.

Все плавно перемещаются на поминальный обед.

Я занимаю место за столом с братом и его друзьями. Натан садится рядом. Наверное, это должно меня как-то волновать, но на душе полный штиль.

После нескольких дней слез прощание действует как освобождение. Мое горе становится тихим и правильным, что ли. Печалью, окутанной любовью и воспоминаниями, словно черной вуалью.

В ресторане предельное количество гостей. Кто-то говорит о Жанне, кто-то о городе, потому что здесь много чиновников, остальные о чем-то своем.

Это нормально.

У моей бабушки жизнь была, у всех — продолжается. Осознать это мне еще предстоит, но не понимать не могу.

Скоро все станет прежним. Вернее, прежним уже не будет, потому что нам с Костей предстоит многое обсудить и сказать друг другу, довериться. Иначе ничего не выйдет.

Помешиваю суп и уговариваю себя съесть хоть немножко.

— Проходите, — слышу голос мамы. — Вот там несколько свободных мест.

Я оборачиваюсь, замечаю тот самый шелковый платок, что недавно поднимала с земли, и чисто механически улыбаюсь его владелице. Пугаюсь, насколько уничижающе и я бы даже сказала вызывающе — она смотрит в ответ и… тут же отворачиваюсь.

Словно от пощечины.

Память подбрасывает нужную информацию дозированно. В прибывших гостях узнаю маму Кости — Ксению Громову и… ту самую сестренку именинницы с детского дня рождения, на которое отправила меня Тая.

Варя, кажется?

Да.

Варя Трегубова. Чемпионка России и гордость города. Так ведь про нее тогда сказали?

— Всем привет! — обращается Трегубова к нашему столу и задерживает взгляд на мне.

— Привет.

— Привет, Варя.

— Привет. — слышится из всех концов.

Забыв о Трегубовой, украдкой рассматриваю Ксению, пока она располагается за почти свободным столом. Очень стройная и подтянутая, высокая, ухоженная женщина. Держится с достоинством и переговаривается с моей мамой очень мило. Соболезнует, взяв за руку.

Откуда же такая нелюбовь ко мне?

— Ты ничего не съела, — замечает Натан.

Его тут же поддерживает Ваня и, невзирая на неприятный осадок от встречи с Громовой, мне приходится проглотить хоть что-то.

Парни разговаривают о своем, я же вникаю в полушепот Мии и Таи.

— Интересно, Трегубова вернулась навсегда?

— Сто процентов нет. У нее только сезон начался. В фигурке сейчас нет явной фаворитки, она метит на мир, а может быть даже на олимпиаду.

— Тогда что здесь делает? Юлька, не знаешь?

— Нет. — поглядывает на меня.

— Не знаю, Тай. Теперь он в Москве, она — в городе. Нам такое не понять…

Сердце колет тревогой.

Не знаю уж откуда она берется, но я как бы между прочим спрашиваю:

— Кого обсуждаете?

— Трегубову… — отвечает Мия. — Сто лет ее не видели.

— Ну хватит, — обрывает ее Мирон. — Сплетничать некрасиво. Это их дело.

— Да чье? — я неожиданно для себя самой срываюсь.

— Их дело с Костей. — как бы между прочим говорит Тая и обыденно смотрит на меня. — У них в последнее время странные отношения, но кольцо она носит — значит все в порядке.

Я чувствую подступающую тошноту, которая вот-вот вывернет меня наружу.

Кольцо, мама Кости, разглядывающая это кольцо.

Эта вселенная схлопывается.

Мутит страшно. Душе так больно, что хочется кричать, но выглядеть это будет странно.

— Простите, — Поднимаюсь.

Хочу улыбнуться, но получается гримаса.

— Я… с-сейчас.

Выбежав в коридор, ищу глазами туалет.

Рыдания — почти звериные — выходят из меня вместе с обедом. Прямиком в унитаз. Голова кружится, пульс частит, ноги превращаются в вату.

Входная дверь хлопает, заканчивая мое уединение в кабинке.

Вытирая губы салфеткой, выхожу.

У мойки замечаю худую фигурку Демидовой. Она включает воду, подставляет руки и непрерывно все это время смотрит на меня.

Это даже хорошо, что это Юлька. Не надо представляться.

Я тоже включаю воду и пытаюсь что-то сделать с опухшими глазами и покрасневшим лицом, хотя единственное что мне сейчас хочется — не дышать и ничего не видеть. Совсем.

— Ты как? — спрашивает она осторожно.

— Нормально, — я опускаю глаза. — Мы были близки с бабушкой. Меня моментами накрывает…

— Угу… — продолжает вымачивать под потоком воды свои руки. — Соня…

— Ну что? — поднимаю загнанный взгляд в зеркало.

— Неужели ты ничего не знала? — в ее взгляде четко читается жалость.

Жалость, которую так ненавидела Жанна, и я теперь не люблю.

— Как видишь! — дрожащей рукой протираю лицо салфеткой. — Не знала.

— Костя и Варя встречаются больше года. После того, как стала чемпионкой, она думала закончить с карьерой и полностью посвятить себя семье, но потом ее пригласили в сборную, и они с Костей решили отложить свадьбу на год.

— Это очень разумно! — отвечаю, жадно забирая воздух. Неестественно громко и звонко.

— Об этом ведь все знали… И Ваня, и Таисия, и даже твои родители. Парни над Костей часто на эту тему подшучивают, как ты могла ничего не замечать?

Весь ужас ситуации снова накатывает на меня огромным, объемным шаром, который не дает ни дышать, ни говорить.

Я все анализирую.

Пытаюсь…

Наши встречи в отеле, его нежелание афишировать и… вообще заводить отношения. Я настолько была поглощена собой и своими проблемами, что у меня даже мысли не возникло…

Ведь Костя… может быть не свободен.

Он может быть чьим-то? Чужим?

Боже…

Все были в курсе. Все кроме меня.

А как же его признания? Наша последняя поездка? Энцо? Песни под гитару?

Как?

Все это было такое настоящее.

— Я думала, ты все знала… Думала, ты с ним встречалась… даже зная обо всем… — она наконец-то вырубает воду и монотонно вытирает руки.

— А я нет… Я бы не стала. Никогда бы не стала… — качаю головой.

Сдерживая новую порцию рыданий.

Ровно до тех пор, пока Юлька с причитаниями не обнимает…