От меня пахло дымом, кислым вином, на ладонях были ссадины, а в кармане, завернутая в платок, лежала отцовская печать с родовым оттиском. Мама сидела рядом, все пытаясь оттереть с дракона копоть. Дракон сопротивлялся, а Миль крепко-накрепко держал папку с бумагами.

И я все смотрела на Валльгарда, думая о том, что защитил, что сам едва не погиб. Отвернувшись к окну, коснулась его мизинца своим, и он мгновенно переплел их и не отпускал до самого конца поездки.

У дверей Совета нас встретили совсем не торжественно, скорее настороженно. Слуги смотрели на мои обожженные рукава, на кровь, проступившую сквозь свежую повязку под камзолом Рейнара. В большом круглом зале уже ждали магистры, но теперь за длинным столом сидели не пятеро, а семеро.

Утренний пожар, раннее прибытие Роута к винодельне и сообщение Миля, отправленное сразу после угроз, сделали свое дело: Совет не мог притвориться, что это обычное предварительное рассмотрение.

Роут тоже был там, спокойный почти до неподвижности. Если бы я не видела, как дрогнуло его лицо во дворе, когда он увидел родовой оттиск у меня в ладони, я бы, возможно, решила, что магистр просто исполняет обязанности. Со двора он уехал немедленно, так ничего и не сказав.

Женщина с серебряной цепью открыла заседание, назвав мое имя, имя Рейнара и дело о спорном договоре. На этот раз слово “живой объект” не прозвучало.

Миль начал первым.

Настоящая версия долгового договора Розалин Астерен, найденная в семейном тайнике. След второй печати на обороте. Совпадение этого следа с отметинами на испорченных бочках. Старший родовой договор Астерен о хранении доступа к источнику под южным склоном. Чернила Совета, способные менять не буквы, а смысл уже подписанного текста, если в договоре есть живая привязка к земле. Сообщение Северина Астерена о давлении на боковую линию рода. Угроза самому Милю со стороны магистра Роута. Попытка пожара в погребе до прибытия комиссии.

С каждым новым листом зал становился тише. Мама рядом со мной дышала часто и мелко, но молчала.

— Подлинность архивной копии старшего договора подтверждена архивариусом Тарвеном, — закончил Миль, положив последний лист на стол. — Родовой оттиск, снятый госпожой Эвелиной Астерен с бочки южного склона во время пожара, совпадает с печатью на старшем договоре. Это доказывает, что южный склон не является обычным имущественным объектом и что госпожа Астерен была использована в поддельном договоре как живая кровная привязка к источнику.

Я — живая кровная привязка. Ключ, только произнесенный в более приличной манере. И все равно впервые за эти дни в зале не было ощущения, что меня продают заново. Миль говорил обо мне как о доказательстве преступления, но не как о вещи, и это была неприятная, но важная разница.

Роут поднялся медленно, даже сейчас не позволяя себе выглядеть загнанным.

— Совет выслушал доказательства, — произнес он мягко. — Однако я вынужден обратить внимание на очевидное. Лорд Валльгард с самого начала был заинтересован в сохранении контроля над госпожой Астерен и южным склоном. Именно он выкупил долг, именно в его пользу сработал договор, именно он сопровождал наследницу, проживал с ней и имел возможность влиять на ее решения. Что касается госпожи Розалин Астерен, ее воспоминания и документы, внезапно найденные в семейных погребах после вмешательства Валльгарда, должны оцениваться с крайней осторожностью.

Мама дернулась так, будто ее ударили, и мне пришлось схватить ее за руку, чтобы не рванула что-то доказывать. На миг мне показалось, что в зале пахнуло тем золотым жаром, который тушил красную порчу в погребе. Магистры тоже почувствовали: двое сразу посмотрели на дракона, один положил ладонь на защитную пластину у стола.

Мне пришлось остановить и его жестом, чтобы подняться и защитить себя, потому что никакой я не объект.

— Магистр Роут, — сказала я, и собственный голос показался мне спокойнее, чем я ожидала. — Вы правы только в одном. Моя мать действительно подписала договор, последствий которого не понимала. Потому что ей подали один текст, а древнему праву затем показали другой смысл. Это подделка.

В зале зашуршали мантии. Роут хотел перебить, но женщина с цепью подняла руку, позволяя мне говорить.

— Вы также правы, что лорд Валльгард был заинтересован. Но не в том, чтобы владеть мной. Если бы он хотел владеть, ему было бы достаточно молчать, ведь договор уже назвал меня его временным имуществом. И все же именно он оспаривал эту власть с первого дня.

Роут усмехнулся.

— Госпожа Астерен, вы говорите словами человека, находящегося под влиянием сильного рода.

— Я говорю словами женщины, которую вы пытались вытащить из ее земли через долги, родственников, смысловые чернила, поддельный договор и пожар, — улыбнулась я.

Я достала из платка отцовскую печать и положила ее на стол перед Советом. Бордовый знак на воске был неровным, почерневшим по краю, но целым. В зале сразу стало холоднее, будто сама земля под южным склоном услышала, что ее наконец назвали.

— Это оттиск моего отца. Он спрятал его в бочке южного склона, потому что знал: кто-то хочет источник. После его смерти долги стали рычагом, а я должна была стать ключом, который можно передать из рук в руки под видом имущества. Но я не ключ в вашем кармане, магистр. Я Эвелина Астерен, основная наследница рода, признанная землей, договором и кровью. И я требую признать договор, по которому меня передали лорду Валльгарду, поддельным.

На слове “требую” печать на моем запястье вспыхнула не болью, не жаром, а тонким, бордовым светом. Свет прошел по столу к отцовскому оттиску, от него — к старшему договору в папке Миля, и несколько магистров разом поднялись.

— Родовое признание, — тихо сказал кто-то.

Роут побледнел теперь уже заметно и сделал шаг вперед.

— Это можно подстроить. Валльгард мог усилить связь, мог вмешаться в печать, мог через близость...

— Достаточно, — оборвала женщина с серебряной цепью.

Магистры совещались недолго, хотя мне показалось, что прошла вечность. Рейнар все это время стоял рядом, а мама держала меня за локоть. Миль что-то записывал, как всегда, но даже у него подрагивали руки.

Решение зачитали в полной тишине.

Долговой договор Розалин Астерен признавался измененным после подписания с использованием запрещенных смысловых чернил Совета. Формулировка о передаче “всего самого дорогого” признавалась недействительной.

Передача Эвелины Астерен лорду Рейнару Валльгарду признавалась юридически ничтожной с момента возникновения. Все обязательства по проживанию, сопровождению и ежедневному подтверждению связи прекращались немедленно.

Обстоятельства вмешательства магистра Элиана Роута, а также его связь с торговым домом Сальвис, подлежали отдельному расследованию с временным отстранением от полномочий.

Я слушала и не сразу понимала, что мы добились, конечно, правды, но… Все обязательства прекращались немедленно. Поцелуи, проживание, хранитель… Все это больше не довлело над нами, словно кто-то разрезал плотную нить.

На запястье стало так легко, что я едва не покачнулась. Печать не исчезла полностью — тонкая родовая отметина осталась, связанная с землей. Но синяя договорная вязь, та самая, которая жгла, тянула, требовала, рассыпалась мягким светом.

Мама закрыла рот ладонью и заплакала, потому что только сейчас, наверное, по-настоящему поверила: она меня не продала. Я хотела обнять ее, сказать, что все закончилось.

Но Рейнар сделал шаг вперед. Он был бледен, на спине под камзолом наверняка снова открылась рана, но стоял прямо. Лорд Валльгард. Дракон. Мужчина, который вчера держал меня на дубовом столе так, будто я была не ключом, а его единственным настоящим выбором.

Дракон поклонился Совету, потом повернулся ко мне, и я заранее почувствовала, что сейчас будет больно.

— Госпожа Астерен, — произнес официально.

Госпожа. Не Эви, а госпожа Астерен. Я смотрела на него и не двигалась, будто приросла к месту.

— В связи с решением Совета я публично подтверждаю: с этого момента вы свободны от любых обязательств передо мной. От проживания в моем доме, от моего сопровождения, от ежедневных подтверждений и от любой защиты, которую древний договор связывал с моим именем. Я не имею и не заявляю никаких прав на вас, вашу землю, ваш родовой статус и ваш выбор.

Каждое слово было правильным, настолько правильным, что хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, желательно тем самым подсвечником.

Потому что именно этого я хотела, разве нет? Чтобы никто не владел, не решал. Чтобы меня не называли его временной собственностью, обязанностью, привязкой. Чтобы я наконец была свободна. А он стоял перед всеми и отдавал мне эту свободу так, будто вместе с ней отрезал себя.

— Теперь вы свободны, госпожа Астерен, — сказал Рейнар.

В зале было тихо. Роут, которого уже окружили двое стражей Совета, смотрел на нас со странным, почти злым интересом, будто даже проиграв, успел увидеть новую рану и порадоваться ей.

Я могла бы ответить. Например, что он снова решил за меня, только теперь красиво и благородно до тошноты. Сказать, что я не просила освобождать меня от него самого. Но если бы открыла рот, голос бы сорвался в осиплость, а потом я бы разрыдалась, схватилась за его камзол в диком ужасе от мысли, что между нами… Все закончилось.

Поэтому молча кивнула, взяла маму под руку, развернулась и пошла к выходу из зала. Миль поспешил за нами, прижимая папку к груди.

За спиной оставался Совет, поддельный договор, магистр Роут, рассыпавшаяся синяя печать и мужчина, которого я…