Чем отличается боевой генерал от штабного?

Всем.

Усмехаюсь, поправляя бронежилет.

На самом деле противостояние штабных и полевых вечно. Начинается оно с первого дня службы. Есть те, кто живёт в казарме и на плацу, есть те, кто окормляется у полевой кухни, околачивается при начальстве или сидит в домах офицеров, развивая развлекательный, культмассовый сектор.

Так было и так будет.

Сколько анекдотов на эту тему придумано, сколько историй написано.

Кто-то месит грязь сапогами, кто-то сдувает пыль с лаковых штиблет.

Это жизнь.

Так везде.

Я никогда не собирался отсиживаться где-то в тёплом месте, у мамкиной или командирской «сиськи» — так тоже говорят. Да и не было у меня этой самой «сиськи» мамкиной.

Папкина была. Только отец мой, сам боевой офицер, всегда относился к тому, что называется «замолви словечко за сынка» с отвращением.

Сам никогда ни у кого не просил никакой поддержки, хотя тоже было у него и военное братство, и друзья, и даже те друзья, которые поднялись высоко и очень высоко.

Не отказывал, если предлагали сами. Но с протянутой рукой не ходил.

В итоге отец стал преподавать в военной Академии. Но я учился в другой, без всяких протекций. Да и братец мой, когда придёт срок, тоже будет пробиваться сам. Хотя все знают фамилию Зверев, ему, может, будет уже и попроще.

Почему я думаю об этом?

Наверное, чтобы не думать о другом.

О том, что там, куда мы идём — мой сын.

И всё может быть.

Это жизнь.

Это специальная операция, которая направлена на то, чтобы сохранить жизнь.

Жизнь мирных людей. А мы люди военные, подневольные. Наша задача ясна.

Мы должны защищать, ценой своей жизни порой.

Есть такая профессия.

— Что, Зверев, затих? — Это Стерх.

— Так. Думаю. Ты вон, тоже, особенно не шумишь.

Лешка усмехается.

— Сейчас пошумим. Доберёмся до этих мразей и пошумим…

Я тоже усмехаюсь.

— Помнишь, как мы тогда под Алеппо знатно пошумели.

— И как погудели потом тоже помню.

— Там вообще было весело.

— Да, вспоминается как курорт. — еще одна усмешка, — Только вот… не все вернулись с того курорта.

Да, это точно. Многих мы там оставили. Но об этом не сильно-то говорят в слух, и не дают в хронике. Это наша судьба, мы сами её выбираем, когда идём в военное училище.

— Ты не расскажешь? — этот вопрос я задаю чуть позже. И Стерхов сразу понимает о чём я.

— Ты же вспомнил её?

— Жену твою бывшую? А как же…

Потираю челюсть.

— Хорошо ты мне тогда… зарядил.

— А нечего было пялиться на чужую женщину.

— Так откуда мне было знать, что ты с первого взгляда решил, что она твоя.

— Решил… А ты тоже решил сразу врубить своё зверское обаяние на полную.

— Не зверское, а Зверевское, разные вещи.

Да, это было-было… Чуть раньше, чем я встретил мою Веру. Нет, существенно раньше, года на полтора…

Мы еще тогда охренели от того, что Стерх сразу женился.

Соболь не успел еще, потом его Лана погибла. Якобы.

Я — да у меня тогда и мысли не было о женитьбе, мне и так было очень даже хорошо, без всякого «возьми меня взамуж».

А Стерх…

Нет, мы всё поняли. Полина была красавицей редкой. Она и сейчас… Не только в красоте дело, конечно.

Там всё было, по полной.

Профессорская дочка, интеллигентная, умница. Голубых кровей.

А тут Стерхов. Тоже не из простых. Мать его была врачом. Психиатром. Отец военный — ну, тут, как водится, как у всех нас.

Алексей — красавец мужчина, дамский угодник.

И если меня все просто называли по-русски бабником, Казановой, то Стерхов был Дон Жуан…

Только забрал он свою донну Анну, вернее, Полину сразу.

Пикнуть мы не успели, а они уже укатили в далёкий гарнизон. И как-то на несколько лет потерялись.

Потом Стерх выплыл уже в одной из африканских держав. Разведённый. Свободный. Весёлый.

О бывшей жене ни слова. Ни хорошего, ни плохого.

Никак.

Те несколько лет, которые они вместе провели словно вычеркнул из жизни.

А теперь вот, оказывается, у Стерхова был ребёнок?

— Не расскажешь?

— Давай потом, Зверь. Давай вытащим детей, и… Потом.

— Хорошо.

— Тебе завидую, чертяка. Сын, значит!

— Да, сын, а… а ты… твоя Полина сказала…

— Давай потом.

Он отворачивается.

Я знаю, что генералы не плачут. Не плачут.

Дальше всё происходит очень быстро и нам уже не до задушевных разговоров. Наши «птичники» провели разведку. Мы идём точно по следу.

Надо сделать всё очень тихо.

Мы зайдём с тыла. А чтобы зайти с тыла…

Вспоминаю нашу операцию, когда мужики несколько километров шли по трубам закрытого газопровода. Мы пробираемся через коллектор. То еще удовольствие. А дальше, получаем корректировку координат и начинаем захват.

Мы со Стерхом не привыкли идти за спинами тех, кто младше по званию. Нам надо показать пример. И потом, чую, оба просто засиделись в штабах и казармах, в обучающих центрах. Свербит внутри. Хочется рвать зубами.

Снимаем охрану, дальше штурм, все очень быстро. Диверсионная группа не успевает опомниться и передать сигналы своим.

А дальше.

Дальше идём дальше.

Тут далеко не все. Нашим парням удалось бежать и сейчас они где-то прячутся, и спасают «мирняк» — так нам говорят те, кто оказался в плену.

В голове постоянный шум — это кровь бежит по венам с немыслимой скоростью.

Приходится вступить и в открытый бой.

Пробираемся стремительно. На всё про всё уходит пара часов.

Увы, и у нас есть потери.

Но это бой.

Это она… беспощадная, уродливая, мерзкая. Та, что приходит на мирную нашу, красивую землю и насилует, превращает в прах.

Она…

— Не стрелять, свои!

— Свои, говоришь? Чем докажешь, генерал?

— Ромка? — смотрю в свои глаза, только двадцать лет назад. Моё лицо, только чуть мягче — мать постаралась. Смазливый — ой, мама, девочки прячьтесь! И наглый — в хорошем смысле, таких я люблю.

— Роман Романович! — еще и дерзит!

— Ну, здравствуй, Роман Романович. — сгребаю в объятия, а он не понимает ничего, чувствую, напрягается, выдыхает. А Стерх рядом ржёт.

— Улучшенная копия, Зверь, твоя Вера просто ксерокс.

— Вера? — у Роман Романыча срывается голос.

— Вера. Привет тебе от матери. Ну, здравствуй, сынок.