Александр, не дожидаясь приглашения, делает шаг в прихожую, заставляя меня отскочить на костыле.
Вместе с ним врывается волна летнего зноя, смешанная с холодным шлейфом его парфюма. Морозов снимает дорогой пиджак и аккуратно вешает его на мою кривую вешалку, где он выглядит как инопланетный артефакт.
Затем его взгляд скользит по груде моих курток, висящих на крючках, и он, кажется, с трудом сдерживает вздох. Мужчина уже командует парадом, даже не сказав «здравствуйте».
— Что вы делаете? Я вас не звала!
— Я и не спрашивал. Я же мужчина, в конце концов. А вы девушка в беде.
Он проходит на кухню. Его холодный и оценивающий взгляд сканирует мой маленький хаос: разлитый чай, носок на стуле, мокрую тряпку на полу.
Мне хочется провалиться сквозь землю. Именно так выглядит мой мир в глазах богатого человека. Как неудачная инсталляция под названием «Бедность и безалаберность».
— Где у вас тарелки? — звучит жестко.
— У меня есть руки!
— Да, а ещё одна нога и костыль, — поправляет Морозов, уже открывая шкаф. — Этого недостаточно. О, нашел.
И он начинает действовать, не спрашивая разрешения. Морозов просто делает. Достает тарелки, наливает чай, и все это молча, с сосредоточенностью сапера, разминирующего бомбу.
— Это стратегический запас? — спрашивает он, двумя пальцами поднимая лежащую на полу тряпку.
— Временное хранилище для влаги, — бормочу, ненавидя себя за эту чушь.
Морозов проходит к раковине, ополаскивает тряпку, отжимает (руки у него такие красивые! Я невольно замечаю, как играют мышцы под манжетой рубашки) и вешает сушиться на батарею.
Простое бытовое действие.
И от этого оно кажется еще более невероятным. Что он вообще здесь делает? Почему он не в каком-нибудь «Метрополе», где официанты кланяются в пояс, а тут на моей кухне вешает тряпки? Он что, не брезгует? Или… это часть какой-то изощренной игры?
— Зачем вы это делаете? — прокашливаюсь.
— Чтобы вы не поскользнулись на своей же «временной влаге». — невозмутимо заявляет.
Прежде чем я нахожусь что ответить, Александр отвлекается на пол, где вокруг миски Злобика рассыпан гранулированный след былых битв за еду.
Морозов вздыхает. Не брезгливо, а с каким-то почти профессиональным раздражением, как будто обнаружил недочет в отчете.
Без лишних слов находит веник и совок (я сама бы искала пять минут) и подметает. Аккуратно, тщательно. Злобик, оскорбленный вторжением в его буфет, фыркает и уходит.
Я наблюдаю, остолбенев. Он подметает. Александр Морозов. Подметает кошачий корм в моей квартире. У него, наверное, есть десяток людей, которые делают за него такую работу.
Или он сам… умеет? Откуда? Может, его мир не всегда состоял из мраморных полов и прислуги? Эта мысль проносится, как яркая искра, и я тут же ее гашу.
Сижу и смотрю, как этот мужчина, от которого пахнет деньгами и частными самолетами, разогревает в моей старой микроволновке круассаны. Сюрреализм какой-то, честное слово!
Затем его внимание переключается на мой костыль, прислоненный к столу. Морозов встает.
— Он вам не велик? — спрашивает, уже изучая механизм регулировки.
— Вроде нет…
— Здесь сантиметра полтора лишних, — заключает, щелкает рычажком, укорачивает и протягивает мне. — Попробуйте.
Я опираюсь. И блин… действительно удобнее! Плечо не задирается. Маленькое облегчение, которое Александр подарил одним точным движением. Спасибо комом застревает в горле.
Я не могу его выговорить. Морозов этого и не ждет, уже поворачивается к раковине. И тут происходит то, что окончательно разбивает все мои шаблоны.
Он включает воду. Смотрит на груду вчерашней посуды: чашки с надписью «Лучший ветеринар», тарелки с котиками, ложки, на которых засохли капли йогурта.
— Что вы делаете?! — почти визжу я.
— Теряю хватку в бизнесе, — бормочет в ответ, нанося на губку дешевое средство для мытья. — Начинаю с кухонных скреп. Не мешайте.
И он начинает мыть. Нет, не мыть. Он отдраивает. Его большие сильные руки, которые вчера так уверенно держали руль и таскали меня по больнице, теперь с той же уверенностью скользят по старенькой посуде.
Он трет каждую чашку, споласкивает, вытирает насухо и ставит в шкаф. Рядом. Ровно.
Не могу оторвать глаз. Уму непостижимо! Этот мужчина, который, наверное, одним звонком решает судьбы компаний, стоит у моей раковины и моет посуду.
После того, как подмел пол. И настроил костыль. Кто он? Ледяной сухарь, наглый хам, черствый богач — все эти ярлыки начинают отклеиваться и рассыпаться один за другим, обнажая живую, непонятную, пугающую реальность.
Во мне борются злость и какое-то щемящее, абсолютно неуместное умиление. Я зла на Морозова за этот штурм, за то, что он вскрыл мою беспомощность. И в то же время… я поражена.
Потому что он помогает не деньгами, не пафосным жестом. Он помогает делом. Мелким, бытовым, настоящим.
Александр вытирает руки, вешает полотенце и возвращается к столу. Его пристальный, изучающий взгляд возвращается ко мне.
— Вы ничего обо мне не знаете, — снова пытаюсь отгородиться этой фразой, но теперь она звучит слабо.
— Знаю достаточно, — говорит тихо, и его взгляд падает на мою тарелку, где из крошек круассана я, сама того не замечая, слепила три маленьких ровных шарика, — чтобы захотеть узнать больше. И чтобы помыть за вами посуду, пока вы не можете стоять у раковины. Считайте это… техническим обслуживанием объекта, который я привел в негодность.
Он не извиняется, а констатирует факт. И в этой констатации, в этой его «технической» помощи сквозит что-то такое, отчего я чувствую уже не отвращение, а что-то иное. То, отчего по телу рассыпаются мурашки. Теплое и опасное.
Морозов встает.
— Надеюсь, вы мажете мази и принимаете лекарства. Костыль настроен. Посуда вымыта, — Александр делает паузу у двери. — Вы все еще считаете меня противным?
Смотрю на чистую кухню, на удобный костыль, на пакет с едой. Затем на этого несносного мужика.
— Не в данный момент, — срывается с губ честный ответ.
Уголки его губ слегка приподнимаются. Морозов не улыбается, но в глазах пляшут чертики.
— Это прогресс. До завтра, Света.
Дверь закрывается. Я остаюсь одна в странной, непривычной чистоте, которая пахнет едва уловимым сандалом и средством для мытья посуды.
Я понимаю, что это утро он не просто исправил. Он его перевернул!
И теперь в моей голове, среди обломков старых представлений о нем, растет тихий, настойчивый вопрос: кто ты на самом деле, Александр Морозов?
И, что самое страшное, мне уже не терпится узнать ответ…