Конверт лежал на кухонном столе, залитый утренним солнцем, которое пробивалось сквозь занавески с выцветшими подсолнухами. Алехандро сидел, обхватив ладонями теплую чашку – его пальцы, бледные на фоне коричневой глины, все еще плохо различали температуру, но аромат свежесмолотых зерен заполнял все вокруг, смешиваясь с запахом только что испеченного хлеба. Кармен стояла у плиты, ее фартук был испачкан мукой, а на сковороде шипели яйца с кусочками местной ветчины, которую они покупали у мясника на соседней улице уже десять лет.

"Это пришло сегодня утром," сказала она, кивнув на конверт, не отрываясь от готовки. "Почтальон Генрих специально дождался, пока я открою дверь. Говорит, видел норвежские марки и подумал, что это важно."

Алехандро взял конверт. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь, с водяными знаками в виде снежинок по краям. На обратной стороне – отпечаток пальца в синих чернилах, будто Эйвинд писал письмо сразу после работы с картами или красками. Конверт пахнул чем-то необычным – не просто бумагой и клеем, а морозной свежестью, можжевельником и легким оттенком корабельной смолы.

Луиса, сидевшая напротив и усердно размазывающая мед по тосту, подняла глаза:

"Это от дяди Эйвинда? Он обещал прислать мне открытку с троллем!"

Ее голос, звонкий как колокольчик, смешался со звуками улицы – где-то за окном тормознул грузовик с молоком, соседка громко спорила с кем-то по телефону, а вдалеке слышался привычный крик газетчика, объявляющего утренние новости.

Алехандро аккуратно вскрыл конверт перочинным ножом, который когда-то подарил ему отец. Внутри оказалось несколько листов плотной бумаги, исписанных неровным почерком – буквы то сжимались в тесные строчки, то размашисто растекались по странице, будто автор то торопился, то намеренно замедлялся, подбирая нужные слова.

"Друг мой,

Если ты читаешь это, значит, врачи наконец разрешили тебе вставать. А я вот уже три недели как в Осло, и до сих пор чувствую, как ледник скребет мне спину по ночам. Странно, правда? Мы провели там всего семь дней, а он поселился в нас навсегда.

Отец встретил меня на вокзале. Он выглядел старше, чем я помнил – его некогда могучие плечи ссутулились, а в бороде появилось больше седины, чем черных волос. Мы молча обнялись – впервые за пять лет – и он просто сказал: "Пойдем, дома горячий кофе".

Дом… Тот самый, где мы с Магнусом выросли. Мама переклеила обои в нашей комнате, но я сразу нашел то место на косяке, где мы каждый год отмечали свой рост. Видишь ли, Алехандро, мой брат всегда был на три сантиметра выше меня. Даже в последний год.

На следующее утро мы пошли к нему. К могиле. Отец нес два букета – один белых лилий, один голубых колокольчиков (это были его любимые цветы, помнишь, я рассказывал?). Дорога заняла около часа – кладбище находится за городом, на холме, откуда видно море. По пути отец рассказывал, как в прошлом году ураган повалил старую сосну у восточной стены, и как теперь там посадили молодые клены.

Я боялся этого момента. Боялся, что снова почувствую ту пустоту, тот гнев, которые грызли меня все эти годы. Но когда мы стояли перед камнем с его именем, я вдруг… засмеялся. Потому что вспомнил, как он дразнил меня в детстве за то, что я боялся лягушек. И отец, к моему удивлению, засмеялся тоже.

После кладбища мы пошли в порт. К нашей старой лодке "Морская чайка", которая все эти годы стояла под брезентом в дальнем углу дока. Брезент истлел, древесина посерела от времени, но отец все эти годы менял веревки, чинил снасти… "Она твоя теперь", – сказал он. А потом добавил то, чего я не слышал от него десять лет: "Прости меня".

Мы чиним ее уже две недели. Каждое утро приходим в док с термосом кофе и коробкой инструментов. Отец учит меня заново вязать морские узлы – мои пальцы, оказывается, помнят это, несмотря на все. Иногда к нам присоединяется старый Торгейр, который когда-то учил рыбачить нас обоих. Он все так же жует свой ужасный табак и рассказывает те же самые истории, только теперь в них фигурируем и мы с Магнусом.

Алехандро, помнишь тот наш разговор в пещере, о том, что горы – это зеркала? Я понял одну вещь: они заставляют носить правду с собой, как эти дурацкие альпинистские ботинки – неудобные, тяжелые, но без которых нельзя сделать ни шагу.

Приезжай, как только сможешь. У нас есть комната с видом на фьорд. Отец хочет услышать все истории о тебе – те, что я не рассказывал все эти годы. А еще он научит Луису ловить камбалу – у него, между прочим, есть специальное удилище для детей, которое он когда-то сделал для нас.

Твой Эйвинд.

S. Лина разыскала меня через две недели после возвращения. Пришла с кастрюлей своего знаменитого рыбного супа и той самой иконкой, что когда-то положила мне в рюкзак. Говорит, если я еще раз рискну жизнью, она лично прибьет мои ботинки к полу. Кажется, я нашел причину остаться на земле.

P.P.S. Вложил засушенный цветок вереска – он растет у нас на скалах над фьордом. Луисе говорил, что это тролли сажают их для своих детей."

Алехандро медленно опустил письмо на стол. За окном раздался знакомый гудок – это приходил пекарь с очередной порцией свежих булок. Кармен, до этого молча стоявшая у плиты, повернулась к нему, опираясь о столешницу рукой, на мизинце которой все еще виднелся след от того кольца, что она носила до рождения Луисы.

"Ну и что пишет твой викинг?" спросила она, стараясь говорить легко, но Алехандро знал это дрожание в голосе – то самое, что появлялось каждый раз, когда речь заходила о горах.

"Он…" Алехандро потянулся за кувшином с водой, чувствуя, как его пальцы с трудом обхватывают гладкую поверхность, "он приглашает нас в гости. Говорит, его отец хочет научить Луису рыбачить."

Луиса тут же вскочила со стула, расплескав молоко:

"Правда? Мы поедем? Я смогу увидеть настоящих троллей?"

Ее глаза блестели, а на щеке красовалось крошечное варенье, оставшееся от тоста.

Кармен молча смотрела на Алехандро, и в ее взгляде читалась целая история – все те ночи, что она провела у окна, все слезы, что вытирала, чтобы Луиса не видела, все молитвы, которые шептала, хотя никогда не была религиозной.

"Мы можем поехать летом," осторожно сказал Алехандро, глядя ей в глаза. "Если… если ты захочешь."

В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов, что висели над дверью еще со времен ее бабушки. Где-то на улице залаяла собака, зашумели первые покупатели у овощной лавки напротив, запрягали лошадь у молочника.

Кармен глубоко вздохнула, провела рукой по фартуку, оставляя на нем след от муки, и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, что покорила его пятнадцать лет назад на том глупом студенческом фестивале.

"Луиса, иди умой руки," сказала она. "А то варенье уже не только на тосте, но и в твоих волосах."

Потом подошла к Алехандро, взяла его руки – те самые, что больше не смогут уверенно держать ледоруб – и тихо добавила:

"Летом – это хорошая идея. Но сначала… сначала нам нужно научиться снова жить здесь. Все вместе."

Она указала взглядом на пол, где между плитками все еще виднелся след от его ботинок с той злополучной экспедиции – грязь с Монблана, въевшаяся в кафель навсегда. Как и память. Как и опыт. Как и та правда, что они нашли во льдах.