«Отлично, Северо-Западный университет, а теперь ваш вопрос на 10 очков».
В час дня Гэррети затеял очередные подсчёты. Пройдено 185 километров. Они находились в 73 километрах севернее Олдтауна, примерно в двухстах километрах к северу от Огасты, столицы штата, и в 240 — от Фрипорта (или больше... он ужасно боялся, что между Фрипортом и Огастой окажется более 40 километров), примерно в 370 — до границы с Нью-Хэмпширом. Да ещё слухи о том, что в этот раз Прогулка наверняка зайдёт очень далеко...
Долго — часа полтора или около того — билетов никому не выдавали. Они шли, в пол-уха слушая приветствия, доносящиеся с обочин, и смотрели, как миля за милей тянется однообразный сосновый лес. Гэррети обнаружил, что к устойчивой тупой боли в ногах и сдержанной агонии стоп добавились новые приступы — в левой икре.
Затем, на пике дня, когда жара достигла высшей точки, ружья вновь напомнили о себе. Парень по фамилии Тресслер, номер 92, получил солнечный удар, упал в обморок и был застрелен. Другой мальчик получил билет из-за начавшихся конвульсиях; он полз на карачках по дороге, проглотив язык, мыча что-то невнятное. У Ааронсона, номера первого, судорога свела обе ноги. Он встал на белую линию, застыл как статуя и обратил лицо к солнцу, сосредоточившись на том, чтобы вытянуть шею как следует. Так его и расстреляли. Через пять минут солнечный удар настиг ещё одного парня — имени которого Гэррети не знал.
«Вот куда я попал», — думал Гэррети, обходя место, куда целились винтовки — дергающуюся, мычащую фигуру; он смотрел на бриллианты пота в волосах измученного и почти уже мёртвого мальчишки. «Вот куда я попал, нельзя ли уйти прямо сейчас?»
Карабины рявкнули; им немного поаплодировал выводок старшеклассников, сидящий в куцей тени кемпера «Скаут».
— Хочу, чтобы приехал Главный, — раздражённо сказал Бейкер. — Я хочу его повидать.
— Чего? — механически откликнулся Эйбрахам. За последние несколько часов он, казалось, вытянулся в длину. Глаза совсем запали, лицо местами украшали иссиня-чёрные намёки на бороду.
— Я б на него нассал, — пояснил Бейкер.
— Расслабься, — посоветовал Гэррети. — Выкинь из головы.
На Гэррети больше не висело ни одного предупреждения.
— Сам расслабься, — ответил Бейкер. — Посмотрим, чем это для тебя закончится.
— Напрасно ты ненавидишь Главного. Он тебя не принуждал.
— Принуждал меня? ПРИНУЖДАЛ? Да он всего-навсего УНИЧТОЖИЛ меня!
— Я всё ещё не...
— Заткнись, — отрывисто-грубо бросил Бейкер. Гэррети так и поступил: вытер затылок и уставился на светло-голубое небо. Тень съёжилась до пятнышка под его ногами. Он открыл и осушил фляжку — третью за день.
— Извини, — сказал Бейкер. — Я на самом деле не собирался орать. Мои ноги...
— Конечно, — ответил Гэррети.
— Мы все становимся такими, — сказал Бейкер. — Иногда мне кажется, что это и есть самое худшее.
Гэррети закрыл глаза. Он чувствовал, что засыпает напрочь.
— Знаешь, что я хотел бы сделать? — спросил Пирсон. Сейчас он шёл между Гэррети и Бейкером.
— Написать на Главного, — ответил Гэррети. — Все хотят нассать на Главного. Когда он приедет снова, мы целой шайкой набросимся на него, стащим его вниз, расстегнём ширинки и утопим его в...
— Я другого хотел, — Пирсон шёл, словно пьяница на грани потери сознания. Голова болталась, веки поднимались и опускались, как спазматические жалюзи. — Нахер мне Главный не сдался. Хочу добраться до ближайшего поля, лечь и закрыть глаза. Просто лежать на спине, в пшенице...
— Мы в Мэне пшеницу не сажаем, — сообщил Гэррети. — Там травы для покоса.
— ...в траве, значит. И сочинить себе стихотворение. Пока буду засыпать.
Гэррети порылся в поясной сумке и обнаружил, что большинство отделений пусты. Наконец он нашёл бумажный пакет с «Салтинес» и начал есть, обильно запивая водой.
— Чувствую себя решетом, — пожаловался он. — Пью, и через две минуты всё выступает на коже.
Снова — залп, и очередная фигура нелепо скрючилась, будто усталый чЁртик из коробочки.
— Содок пядь, — к ним присоединился Скрамм. — Может быдь, с дакими демпами мы и до Портленда не дойдём.
— Что-то ты гундосишь, — отметил Пирсон. Похоже, в его голосе звучал осторожный оптимизм.
— Ходошо, что у меня делосложедие кдепкое, — радостно парировал Скрамм. — Кадется, у бедя жар.
— Иисусе, как же ты идёшь-то? — спросил Эйбрахам с ноткой благоговейного ужаса.
— Я? Ды обо мде говоришь? Вон, да дего посмодри — как он идёд, ходел бы я знадь?! — Скрамм ткнул пальцем в сторону Олсона.
Олсон молчал уже часа два. Он так и не прикоснулся к последней фляге, а его нетронутый пояс с едой привлекал жадные взгляды. Глаза цвета тёмного обсидиана неотрывно смотрели вперёд. Двухдневная щетина придавала лицу болезненное и хитрое выражение. Даже волосы — всклокоченные сзади и свисающие на лоб спереди — лишь усиливали и без того мерзкое впечатление. Высохшие губы покрылись нарывами. Язык повис на нижней губе, словно дохлый змей над краем провала. Цвет языка изменился: из естественного розового он стал грязно-серым от прилипшей дорожной пыли.
«Он уже там, — подумал Гэррети. — Наверняка. В том самом месте, где, по словам Стэббинса, мы все окажемся, если будем усердно копать. Насколько глубоко он в самом себе? Фатомы[26]? Мили? Световые годы? Насколько там глубоко и темно? И пришёл ответ: „Слишком глубоко, чтобы выглянуть оттуда. Он спрятался в темноте, слишком глубоко, чтобы выглянуть“».
— Олсон, — негромко позвал Гэррети. — Олсон.
Олсон не отвечал. В нём не шевелилось ничего, кроме ног.
— Хотелось бы, чтобы он всё-таки убрал язык, — боязливо прошептал Пирсон.
Прогулка продолжалась.
Лес расступился, и они снова вышли на широкую дорогу. Обочины заполнили вопящие зрители. Плакатов с именем Гэррети было больше всего. Затем лес снова сомкнулся, но это не остановило толпу — люди выстраивались в ряды на насыпях вдоль дороги. Симпатичные девушки в шортах и топах на тонких лямках. Парни — в баскетбольных шортах и майках, подчеркивающих мускулатуру.
«Прямо День пидора», — подумал Гэррети.
Он устал сожалеть о том, что оказался здесь; слишком устал и отупел, чтобы оглядываться в прошлое. Что сделано, то сделано. Ничто в мире этого не изменит. Он прикинул, что совсем скоро даже разговоры станут непосильной нагрузкой. Ему захотелось спрятаться внутри себя — так же, как малыш кутается в плед, чтобы унять тревогу. И тогда всё станет намного проще.
Он размышлял над словами МакВрайса — о том, что их всех поимели, надули. Нет, это не так, настойчиво твердил он себе. Одного из них так и не облапошили. Один из них обдурит вообще всех... вроде того?
Он облизал губы и выпил воды.
Они прошли мимо небольшого зелёного знака, сообщавшего, что до автомагистрали штата Мэн осталось сорок четыре мили.
— Вот, — сказал Гэррети, не обращаясь ни к кому конкретно. — До Олдтауна ещё семьдесят один километр.
Никто не ответил. На очередном перекрёстке Гэррети уже подумывал о том, чтобы снова примкнуть к МакВрайсу, когда услышал женский крик. Дорога была огорожена, но толпа агрессивно напирала на барьеры и полицию: мелькали руки, плакаты, бутылочки с лосьоном для загара.
Кричавшая оказалась крупной краснолицей дамой. Она прорывалась, опрокинув барьер — поясные козлы, сорвав при этом кусок ярко-жёлтой заградительной ленты, натянутой за ограждением. Затем она вцепилась, царапаясь и визжа, в копа, пытавшегося её удержать. Тот даже закряхтел от натуги.
«Я ж её знаю, — подумал Гэррети. — Разве нет?»
Синяя косынка. Блестящие, злые глаза. Даже тёмно-синее платье с неровным подолом. Всё это было очень знакомым. Крики женщины стали неразборчивыми. Украшенной кольцами рукой она оставила кровавые полосы на лице одного из копов, пытавшихся её удержать.
Гэррети был в трёх метрах от неё. Проходя мимо, он вспомнил, где видел её раньше — это была мать Перси, конечно же. Того самого Перси, что пытался ускользнуть в лес, а вместо этого проскользнул прямиком в мир иной.
— Мне нужен мой парнь! — орала она. — Мой парнь мне нужен!
Толпа поддерживала её рёвом — восторженным, но без капли сочувствия. Мелкий пацан, стоявший позади неё, плюнул ей на ногу и смылся.
«Джен, — думал Гэррети. — Я иду к тебе, Джен. Нахуй всё это дерьмо, Богом клянусь — я дойду».
МакВрайс был прав: Джен не хотела, чтобы он шёл. Она плакала, умоляла его передумать. Всё может подождать... она не хочет его терять... Рэй, пожалуйста, не будь дураком, эта Долгая Прогулка — не что иное, как убийство...
Они сидели на скамейке рядом с эстрадой. Месяц назад — тогда был апрель. Он обнимал её. Она воспользовалась теми духами, которые он подарил ей на день рождения. От неё исходил необъяснимый девичий запах — тёмный, сочный и пьянящий. «Я должен идти, — сказал ей Гэррети. — Нужно. Неужели ты не понимаешь? Нужно идти».
«Рэй, ты не понимаешь, что делаешь. Рэй, пожалуйста, не надо. Я люблю тебя».
«Ну, — думал он теперь, шагая дальше по дороге, — насчёт этого она была права. Я и в самом деле не понимал, что творил. Даже теперь не понимаю. Вот какая чертовщина. Банальная, сука, чертовщина.»
— Гэррети?
Вздрогнув, он тряхнул головой — оказалось, шёл в полудрёме. Рядом был МакВрайс.
— Как ты себя чувствуешь?
— Чувствую? — озабоченно переспросил Гэррети. — Думаю, нормально. Вроде нормально.
— Баркович сдаёт, — в голосе МакВрайса слышалась тихая радость. — Я уверен. Разговаривает сам с собой. И ещё — хромает.
— Ты тоже хромаешь, — возразил Гэррети. — И Пирсон. И я.
— У меня ноги болят, только и всего. Но Баркович... он трёт ногу. Думаю, у него растяжение.
— Почему ты так ненавидишь именно его? Почему не Колли Паркера? Или Олсона? Нас всех?
— Потому что Баркович понимает, что творит.
— Ты имеешь в виду — играет на победу?
— Ты не знаешь, что я имею в виду, Рэй.
— Прикольно будет, если ты сам себя поймёшь, — ответил Гэррети. — Он ублюдок, это факт. Может, нужно быть ублюдком, чтобы победить.
— Хорошие парни заканчивают последними?
— Блин, а я-то откуда знаю?
Они прошли мимо небольшого, обшитого деревом школьного здания. Со двора им махали стоявшие там школьники. Несколько ребят взобрались на спортивную конструкцию и замерли там, словно часовые, напоминая Гэррети людей у лесного склада, встреченных раньше.
— Гэррети! Рэй Гэррети! Гэррэ-е-е-ти-и! — небольшой мальчишка со взлохмаченными волосами подпрыгивал наверху конструкции, размахивая обеими руками. Гэррети без особого воодушевления помахал в ответ. Мальчуган перевернулся вниз головой, зацепившись ногами за перекладину, и продолжил махать. Гэррети стало немного легче, когда школьный двор скрылся из виду. Тот пацан тратил слишком много энергии — даже думать об этом было тяжело.
К ним присоединился Пирсон:
— Я тут подумал...
— Береги силы, — посоветовал МакВрайс.
— Это не смешно, чувак. Совсем.
— Так о чём ты думал? — спросил Гэррети.
— Как хреново быть вторым.
— Почему хреново? — спросил МакВрайс.
— Ну... — Пирсон отвёл глаза, затем покосился на сосну, когда-то расколотую молнией. — Понимаете, для того, кто продержится дольше всех — ну, то есть дольше всех остальных, кроме последнего... Я думаю, для пришедшего вторым должен быть предусмотрен Приз.
— Какой? — уныло поинтересовался МакВрайс.
— Не знаю.
— Как насчёт жизни? — спросил Гэррети.
— Кто ради такого пойдёт?
— Может, до того как начнётся Прогулка, и никто. А вот сейчас я был вполне доволен таким раскладом: чёрт с ним, с Призом, и пропади они пропадом, все эти мои сокровенные желания. А вы что думаете?
Пирсон надолго задумался. Наконец он произнёс извиняющимся тоном:
— Чего-то я не вижу в этом смысла.
— Скажи ему, Пит, — попросил Гэррети.
— Что сказать? Он прав. Или целый банан, или ничего.
— Полоумные вы, — сказал Гэррети, не слишком уверенно. Ему было слишком жарко, он очень устал; в глубине глаз ощущались первые отголоски головной боли. Может, вот так солнечный удар и начинается, подумал он. Может, оно и к лучшему. Провалиться в забытье, в медленно текущий полуобморок, и проснуться мёртвым.
— Вот в чём я уверен, — дружелюбно заметил МакВрайс. — Мы все ненормальные, иначе бы тут не оказались. Я думаю, мы это уже давно обсудили. Мы хотим умереть, Рэй. Сможешь ты уместить эту мысль в своей больной и мутной голове? Погляди на Олсона — череп на палке. Скажи мне, что он не хочет умереть. Не можешь. Второе место? Уже достаточно плохо то, что одного из нас надуют — он не получит того, что хочет.
— Ничего я не понимаю в этой долбаной психологии, — наконец сказал Пирсон. — Я только считаю, что второго наказывать не надо.
— Вы психи, — внезапно засмеялся Гэррети.
МакВрайс тоже засмеялся.
— Ты понемногу начинаешь смотреть на мир моими глазами. Ещё немного солнца, чтобы оно провялило твои мозги, и мы сделаем из тебя истинно верующего.
Прогулка продолжалась.
Солнце, казалось, ловко балансировало на крыше мира. У одного из ребят оказался с собой карманный термометр: ртуть добралась до отметки 26 градусов[27] потом — до двадцати семи, после того как он подержал его в грязной руке несколько напоенных жаром минут. Двадцать семь, — подумал Гэррети. Двадцать семь. Не так уж и жарко.
В июле температура бывает и повыше, градусов на пять. Двадцать семь. Хорошая погода, чтобы сидеть во дворе под вязом и есть салат с цыплёнком на листьях латука. Двадцать семь. Отличный повод, чтобы с размахом плюхнуться в ближайший отрезок Ройал-Ривер — Господи, вот это было бы совсем здорово. На поверхности вода была тёплой, но у ног — холодной; чувствовалось, как течение слегка тянет тебя, а у скал были пиявки, которых можно сбивать, если ты не трус. Вся эта вода, омывающая твою кожу, волосы, промежность... Его горячее тело задрожало, когда он об этом подумал. Двадцать семь. Как раз то, что нужно: переодеться в плавки и улечься в брезентовом гамаке на заднем дворе с хорошей книгой. И, может быть, вздремнуть. Однажды он затащил Джен с собой в гамак, и они блаженствовали там вдвоём, покачиваясь и целуясь, пока его член не превратился в длинный горячий камень. Кажется, она даже не слишком обеспокоилась по этому поводу. Двадцать семь. Иисус в Шевроле, двадцать семь градусов.
Двадцать семь. Двадцатьсемьдвадцатьсемьдвадцатьсемь. Превратить это в бессмыслицу, заставить уйти.
— Мде дак жарко де было за всю жизнь, — прогнусил Скрамм. Его красное широкое лицо сочилось потом. Он стянул рубашку, обнажив волосатый торс. Пот стекал по нему ручьями, словно весенние потоки.
— Лучше бы тебе снова одеться, — посоветовал Бейкер. — Ещё схватишь простуду, когда солнце начнёт садиться. Вот тогда начнутся настоящие проблемы.
— Чёрт возьми, — ответил Скрамм. — Я бесь горю.
— Должен быть дождь, — Бейкер вглядывался в безоблачное небо. — Будет дождь.
— Ни хрена ничего не будет, — сказал Колли Паркер. — Отроду не видел такого злоебучего штата.
— Если тебе тут так не нравится, чего домой не идёшь? — спросил Гэррети и глупо хихикнул.
— Засунь свои смехуёчки себе в жопу!
Гэррети заставил себя выпить всего глоток из фляги. Спазмов от воды ему не хотелось. Это было бы ужасным способом умереть. У него уже однажды были такие судороги, и одного раза хватило. Он помогал соседям, семье Элвелл, убирать сено. На чердаке сарая было невыносимо жарко; они поднимали тяжёлые 32-килограммовые тюки, работая как на конвейере, словно пожарные. Гэррети совершил тактическую ошибку, выпив три черпака ледяной воды, которую принесла миссис Элвелл. В груди, животе и голове внезапно вспыхнула ослепительная боль; он поскользнулся на рассыпанном сене и без сил рухнул с чердака прямо в грузовик. Мистер Элвелл подхватил его за талию своими мозолистыми руками, пока он, обессиленный болью и стыдом, рвал через борт. Они отправили его домой — мальчика, провалившего одно из первых своих испытаний на зрелость, с исколотыми сеном руками и трухой в волосах. Он шёл домой, а солнце стучало по его загорелому затылку, как пятикилограммовая кувалда.
Гэррети судорожно вздрогнул; волна жара мгновенно окатила его тело. Головная боль тяжело пульсировала в глазах... как же легко отпустить веревку.
Он поискал глазами Олсона. Олсон никуда не делся: почерневший язык, грязное лицо, слепо таращащиеся глаза. «Я — не такой. Дорогой Боженька, не такой, как он. Я не хочу умирать, как Олсон, ну пожалуйста.»
— Эта Прогулка убавит гонору, — мрачно изрек Бейкер. — Так мы до Нью-Хемпшира не дойдём, готов на деньги спорить.
— Два года назад был дождь со снегом, — отозвался Эйбрахам. — И они перешли границу. Четверо из них, во всяком случае.
— Ага, только жара — это совсем другое, — сказал Йенсен. — Когда тебе холодно, ты можешь идти быстрее и согреешься. А когда жарко, ты можешь идти медленнее... и окажешься во льду. Что будем делать?
— Несправедливо, — сердито заявил Колли Паркер. — Почему они не устроили Прогулку в Иллинойсе, где земля ровная?
— Мде дравится Мэн, — сказал Скрамм, — почему ды так мдого ругаешься?
— А почему ты так часто вытираешь сопли? — спросил Паркер. — Потому что я — это я. Есть возражения?
Гэррети посмотрел на свои часы. Он забыл их завести, и в 10:16 они остановились.
— Кто-нибудь знает, сколько времени? — спросил он.
— Дай гляну, — Пирсон бегло взглянул на циферблат. — Всего полчаса до полной жопы, Гэррети.
Все засмеялись.
— Ладно вам, — сказал Гэррети, — у меня часы остановились.
Пирсон посмотрел снова:
— Два часа две минуты. — Затем он взглянул на небо: — До заката ещё далеко.
Солнце яростно палило, застыв над кромкой деревьев — слишком высоко, чтобы дорога погрузилась в тень. За ближайшие час-два вряд ли что-то изменится. Гэррети показалось, что далеко на юге он то ли разглядел, то ли очень хотел увидеть фиолетовые кляксы грозовых туч.
Эйбрахам и Колли Паркер вяло обсуждали достоинства четырёхкамерных карбюраторов. Больше, кажется, разговаривать не хотел никто, поэтому Гэррети отошёл к краю дороги; он иногда махал кому-то из зрителей, но в основном не обращал на них внимания.
Теперь Идущие шли более плотной группой, чем прежде. Авангард был в прямой видимости: два высоких смуглых парня, на поясах которых были обвязаны чёрные кожаные куртки. Ходили слухи, что эти двое — любовники, но Гэррети верил в это так же, как в то, что Луна сделана из зелёного сыра. Они не выглядели женоподобными и казались вполне обычными парнями... хотя Гэррети и полагал, что это никак не связано с тем, геи они или нет. И не то чтобы его это касалось, даже если так. Но...
Позади ребят в коже шёл Баркович, а за ним — МакВрайс, сосредоточенно глядя ему в спину. Жёлтая дождевая шляпа по-прежнему свисала у Барковича из заднего кармана и, как показалось Гэррети, тот и не думал ломаться. На самом деле, с болью подумал он, измождённым выглядит как раз МакВрайс.
За МакВрайсом и Барковичем брели семь или восемь ребят — случайный союз, небрежное подобие конфедерации, которая реформировалась по ходу Прогулки: состав постоянно менялся, участники то добавлялись, то исчезали. За ними шла ещё одна группа — поменьше, а за той — Скрамм, Пирсон, Бейкер, Эйбрахам, Паркер и Йенсен. Его группа. На старте с ними были и другие, но теперь сложно было припомнить их имена.
Дальше шла ещё пара групп. А по всей этой разношёрстной колонне, как перец среди соли, были разбросаны одиночки. Некоторые из них, как Олсон, погрузились в себя, впав в кататонию. Другие, как Стэббинс, явно не нуждались в компании. И почти у всех на лицах было выражение напряжения и сосредоточенности. Выражение, которое Гэррети изучил слишком хорошо.
Ружья опустились и нацелились на одного из одиночек — невысокого, коренастого парня в истрепанном зелёном шёлковом жилете. Как показалось Гэррети, последнее предупреждение тот заработал полчаса назад. Парнишка коротко, испуганно взглянул на ружья и прибавил шагу. Карабины утратили к нему свой ужасный интерес. В этот раз, по крайней мере.
Гэррети ощутил внезапный и необъяснимый подъём духа. Вряд ли до Олдтауна и цивилизации больше 65 километров — если только вы называете цивилизацией город с мельницей, обувной фабрикой и каноэ. Туда они доберутся где-то поздним вечером и выйдут на шоссе. Если сравнивать с нынешней дорогой, ходьба по шоссе — сплошное удовольствие. Там можно идти по разделительной полосе, засаженной травой, сняв, если захочется, ботинки. Почувствовать прохладу росы. Боже милостивый, это было бы чудесно. Он вытер бровь предплечьем. Может, дела всё-таки наладятся, в конце концов. Лиловое пятно немного приблизилось и оказалось настоящей грозовой тучей.
Выстрелы прогремели, а он даже не вздрогнул. Парень в зелёном шёлковом жилете получил билет и теперь смотрел прямо на солнце. Может быть, даже смерть была не так уж плоха. Каждому, даже Главному, рано или поздно придётся с ней столкнуться. Так кто кого надул, если вдуматься? Он мысленно отметил про себя, что обязательно скажет об этом МакВрайсу при следующем разговоре.
Он немного прибавил шагу и решил помахать следующей симпатичной девчонке, которую увидит. Но прежде чем появилась девчонка, он увидел маленького итальянца.
Это был итальянец из карикатур: коротышка в потрёпанной фетровой шляпе и с чёрными усами, закрученными на концах. Он стоял рядом со старым универсалом с открытой задней дверью. Итальянец махал рукой и скалился невероятно белыми, неестественно квадратными зубами.
На дне багажного отделения универсала лежал изоляционный мат. Его засыпали горой колотого льда, сквозь который в десятке мест, словно широкие розовые мятные улыбки, виднелись дольки арбуза.
У Гэррети дважды перевернулось в животе, точь-в-точь как у ныряльщика, делающего сальто. На крыше универсала красовалась надпись: «ДОМ Л’АНТИО ЛЮБИТ ВСЕХ ИДУЩИХ — БЕСПЛАТНЫЙ АРБУЗ!!!»
Некоторые Идущие, в том числе Эйбрахам и Колли Паркер, порысили к обочине и получили предупреждения: двигались они со скоростью выше положенной, но не в том направлении. Дом Л’Антио засмеялся, увидев их — кристальной чистоты, лёгкий и радостный звук. Он хлопнул в ладоши, опустил руки в лёд и вынул их оттуда полными улыбающихся ломтей арбуза. Гэррети почувствовал, как рот у него стянуло от вожделения. «Да эти не разрешат», — подумал он. Точно так же, как не разрешили лавочнику угостить их газировкой. И затем: «Боже, но как же хочется попробовать! Неужели для нас это чересчур, Господи — чуть замедлиться, чтобы не упустить этот шанс? А кстати, где он умудрился добыть арбузы в это время года?»
Идущие рассеялись вдоль канатов заграждения. Небольшая толпа вокруг Дома заходилась от востоرга; посыпались вторые предупреждения, и трое из полиции штата выросли будто из-под земли, чтобы повязать Дома, возмущавшегося громко и отчетливо:
— Об чём речь? Чётакое: я не могу? Это мои арбузы, ты, тупой коп! Я хочу раздать, я раздам, эй! Что ты думаешь? Свали в туман, ты, тупорылый!
Один из полицейских внезапно попытался схватить ломтики, которые были в руках у Дома. Второй коп, обойдя коллегу, захлопнул на задвижку задний борт автомобиля.
— Ублюдки! — Гэррети орал изо всех сил. Его вопль пронзил этот яркий день, словно стеклянное копьё. Один из полицейских, вздрогнув, оглянулся вокруг... чуть ли не пристыженно.
— Сукины дети вонючие! — надсаживался Гэррети. — Жаль, что у ваших матерей выкидышей не было, отродья чертовы!
— Скажи им, Гэррети! — завопил ещё кто-то. Это был Баркович, скаливший зубы так, будто у него полон рот крупных гвоздей, и размахивавший кулаками в сторону полицейских. — Ты им скажи...
Но теперь орали все, а полицейские отнюдь не были солдатами, тщательно отобранными в Национальных Взводах для наблюдения за Долгой Прогулкой. Тем не менее, пусть даже и с покрасневшими, сконфуженными лицами, они с удвоенным рвением продолжали выпихивать с обочины Дома, держащего полные горсти прохладных розовых улыбок.
Дом нечаянно или умышленно забыл английский — цветистые проклятия он выкрикивал на итальянском. Толпа возмущалась действиями полицейских. Женщина в широкополой плетёной соломенной шляпе, которая болталась на голове как попало, кинула в одного из копов транзисторное радио. Приёмник попал копу в голову и сбил фуражку. Гэррети, хоть и пожалел полицейского, продолжал орать проклятия. Остановиться не получалось. Раньше он полагал, что такое слово, как «отродья», используется разве что в литературе.
И вот, когда уже казалось, что Дом Л'Антио совсем исчез из виду, маленький итальянец как-то вывернулся и замелькал в толпе, догоняя Прогулку; люди, как по мановению волшебной палочки, расступались перед ним и смыкались, или пытались сомкнуться перед полицейскими. Один из преследователей кинул в него шнур с грузиками, обвивший его возле колен, итальянец начал падать вперед. И, за мгновение до того, как потерять равновесие, Дом подкинул прекрасные розовые улыбки вверх в воздух.
— ДОМ Л'АНТИО ЛЮБИТ ВСЕХ ВАС! — прокричал он.
Толпа взревела в истерике. Дом упал лицом в пыль, тотчас же на его запястьях, заведённых за спину, защелкнулись наручники. Ломтики арбуза, вращаясь, описывали дугу в весеннем воздухе, и Гэррети, громко засмеявшись, вытянул обе руки к небу, ликующе потрясая кулаками — он увидел, как Эйбрахам поймал один из кусочков с непринужденной грацией.
Кто-то получил третье предупреждение за то, что останавливался, чтобы поднять куски арбуза, но — удивительно! — никто не был застрелен, и пятеро — нет, шестеро, как заметил Гэррети, — в итоге заполучили арбуз. Остальные по очереди, то приветствовали тех, кому удалось его раздобыть, то проклинали застывших солдат, чьи лица теперь, к всеобщему удовольствию, словно выражали едва заметную досаду.
— Я всех люблю! — взревел Эйбрахам. Его расплывшееся в улыбке лицо было испачкано розовым арбузным соком. Он выплюнул три коричневых семечка в воздух.
— Проклятье, — радостно сказал Колли Паркер. — Будь я проклят, черт меня дери, если это не так. Он уткнулся лицом в арбуз, жадно заглотил кусок, а затем разломил остаток пополам. Он швырнул его Гэррети, который от неожиданности чуть не выронил угощение. — На, держи, деревенщина! — крикнул Колли. — Не говори потом, что я тебе ничего не давал, чертов ты простофиля!
Гэррети рассмеялся.
— Пошёл нахер, — сказал он. Арбуз был холодным, очень холодным. Часть сока попала ему в нос, часть стекала по подбородку, и — о небеса! — сок тек прямо по горлу.
Он съел лишь половину.
— Пит! — крикнул он и кинул оставшийся кусок ему.
МакВрайс поймал его эффектным бэкхендом, как это делают игроки на позиции шорт-стопа или, возможно, профессионалы из высшей лиги. Он ухмыльнулся Гэррети и съел арбуз.
Гэррети огляделся вокруг. Его неожиданно пронзило чувство дикой радости, наполняя его сердце, понуждая пройтись колесом на руках. Почти все получили по капельке арбуза, пусть даже это был всего лишь крошечный кусочек розовой мякоти, прилипший к зёрнышку.
Стэббинс, как обычно, был исключением. Он смотрел на дорогу — руки пусты, на лице ни тени улыбки.
«Гребись ты конём», — подумал Гэррети. Но всё же частичка радости покинула его. Ноги снова стали тяжёлыми. Он знал: дело не в том, что Стэббинсу ничего не досталось. И не в том, что он ничего не просил. Просто Стэббинс ни в чём не нуждался.
Половина третьего. Пройдено 195 километров. Грозовые тучи подбирались всё ближе. Свежий ветер усилился — Гэррети чувствовал, как он обдаёт разгорячённую кожу прохладой. Похоже, снова будет дождь. Это хорошо.
Люди на обочинах сворачивали покрывала, ловило улетающие клочки бумаги, собирали корзины для пикника. Гроза над ними разгуливалась неторопливо, зато температура упала резко — стало по-осеннему холодно. Гэррети быстро застёгнул рубашку.
— Опять начинается, — обратился он к Скрамму. — Было бы лучше, если б ты рубашку надел.
— Ты смеешься? — улыбнулся Скрамм в ответ. — Я за бесь день седя лучше не чувствовал!
— Бабахнет! — ликующе крикнул Паркер.
Они вышли на вершину пологого плато — отсюда была видна дождевая завеса, треплющая леса под лиловыми грозовыми тучами. Прямо над ними небо окрасилось в болезненно-жёлтый цвет. «Небо во время торнадо», — подумал Гэррети. Это будет настоящий кошмар. Что они будут делать, если торнадо обрушится на дорогу и утащит всех в Страну Оз — в воронке из грязи, башмаков, хлопающих языками и вертящихся арбузных семечек?
Он хохотнул. Ветер вырвал смех у него изо рта.
— МакВрайс!
МакВрайс двигался под углом, чтобы встретиться с ним — наклонившись против ветра; одежда льнула к нему спереди и стремилась улететь сзади. Чёрные волосы и белый шрам, будто выгравированные на его смуглом лице, делали его похожим на матерого, слегка безумного морского волка, стоящего, широко расставив ноги, на капитанском мостике своего судна.
— Чего? — проорал МакВрайс.
— В правилах предусмотрено божественное вмешательство?
МакВрайс задумался, потом начал застёгивать куртку:
— Нет, не думаю.
— Что будет, если нас поразит молния?
МакВрайс откинул голову назад и загоготал:
— Мы умрём!
Гэррети фыркнул и отошёл.
Некоторые Идущие посматривали на небо с тревогой. На несильный ливень непохоже; скорее, их совсем заморозит после вчерашней жары. Что там Паркер сказал? Бабахнет. Это уж будьте спокойны — бабахнет.
Кувыркаясь, между ног проскочила бейсболка. Гэррети повернул голову и увидел мелкого парнишку, который с тоской смотрел ей вслед. Скрамм ухватил её и хотел перекинуть владельцу, но кепку подхватил ветер и унёс по широкой пологой дуге, словно бумеранг. Она застряла в ветвях бешено машущего ветвями дерева.
Глухо ворочался гром. Бледно-фиолетовые молнии вонзались в горизонт. Ветер, утешительно шептавший в соснах, превратился в сотню безумных, хлопающих крыльями и ухающих привидений.
Крякнули карабины; звук вышел, как у маленького пугача, потерявшись в вое ветра и громе бури. Гэррети повертел головой — его одолевало предчувствие, что Олсон наконец получил пулю. Но Олсон был по-прежнему здесь; одежда болталась на нём, изобличая, с какой же невероятной скоростью таяла его плоть. Олсон где-то посеял куртку; руки, которые торчали из коротких рукавов рубашки, выглядели костлявыми и тонкими, как карандаши.
С дороги утаскивали кого-то другого — его лицо было очень молодым, измождённым и мёртвым под поникшей гривой волос.
— С таким попутным ветром мы окажемся в Олдтауне в полпятого! — ликующе объявил Баркович. Он натянул свою шляпу до самых ушей, так, что его лицо с резкими чертами выглядело одновременно счастливым и безумным. Внезапно Гэррети понял. Надо будет не забыть сказать МакВрайсу: Баркович сумасшедший.
Спустя несколько минут ветер неожиданно стих. Гром сник до периодического глухого ворчания. Жара снова начала изнурять их — такая липкая, почти непереносимая после стремительной прохлады ветра.
— Чего стряслось-то? — пронзительно крикнул Колли Паркер. — Гэррети! Этот треклятый штат облажался даже с ураганом?
— Думаю, ты получишь то, что хочешь, — сказал Гэррети. — Хотя не знаю, захочешь ли ты этого, когда получишь.
— Йо-хо! Рэймонд! Рэймонд Гэррети!
Гэррети завертел головой. На одно жуткое мгновение ему показалось, что это его мать; образ Перси заплясал в голове. Но, оказывается, кричала пожилая женщина с приятным лицом. Журнал «Вог» она использовала как укрытие от дождя и теперь выглядывала из-под него.
— Кошёлка старая, — пробормотал Арт Бейкер, глядя вниз.
— По мне, так довольно приятная. Ты её знаешь?
— Типаж знаком, — злобно отозвался Бейкер. — Выглядит прямо как моя тётушка Хэтти. Любила она прийти на похороны, послушать, как плачут-убиваются, волосы на себе рвут — и всё с одной и той же улыбкой. Как кошка, которая добралась до яиц.
— Она, наверное, матушка Главного, — сказал Гэррети. Предполагалось, что будет смешно, но шутка не пошла. В угасающем свете быстро меняющегося неба лицо Бейкера было вытянутым и мертвенно-бледным.
— У тёти Хэтти было девять детей. Гэррети, девять. Она похоронила четверых с тем же самым выражением на лице. Своих собственных детей. Некоторым нравится смотреть, как умирают другие люди. Я этого понять не могу, а ты?
— Тоже не могу, — ответил Гэррети. Бейкер заставил его нервничать. Гром снова начал катать по небу вагонетки. — Твоя тётя Хэтти... она уже умерла?
— Нет. — Бейкер смотрел на небо. — Сидит дома. Сидит, небось, в своём кресле-качалке на веранде у фасада. Просто сидит, покачиваясь, и слушает сводки по радио. И улыбается каждый раз, когда слышит новые цифры.
Бейкер потёр локти ладонями:
— Гэррети, ты когда-нибудь видел кошку, которая поедает своих котят?
Гэррети не ответил. В воздухе сгущалось напряжение, витало предчувствие бури и чего-то большего — Гэррети не мог понять, чего именно. Стоило ему моргнуть, как тут же казалось, что Фрики Д’Алессио смотрит на него из темноты своими перепутанными глазами.
Наконец он спросил у Бейкера:
— В вашей семье кто-нибудь ещё был занят в похоронном бизнесе?
Бейкер бледно улыбнулся:
— Ну, я несколько лет подумывал о том, чтобы поступить учеником гробовщика. Хорошая работа. Даже во время депрессии заработаешь на кусок хлеба.
— А я всегда хотел заняться производством писсуаров, — сказал Гэррети. — Получал бы контракты от кинотеатров, кегельбанов и прочее в этом духе. Верняк. Сколько фабрик по производству писсуаров может быть в стране?
— Не думаю, что я всё ещё хочу быть гробовщиком, — сказал Бейкер. — Хотя это и не имеет значения.
Огромная молния разорвала небо. За этим последовал невероятный удар грома. Ветер налетал резкими порывами. Облака неслись по небу, словно обезумевшие пираты по чёрному морю кошмаров.
— Приближается, — сказал Гэррети. — Арт, оно приближается.
— Некоторые считают, что им всё равно, — внезапно заговорил Бейкер. — «Что-нибудь попроще, Дон, больше мне ничего не нужно, чтобы уйти». Так они говорили ему. Моему дяде. Но большинство очень озабочено. Так он всегда говорил мне. Сначала: «Сосновый ящик мне отлично подойдёт». Но заканчивалось это чем-то большим... со свинцовой обшивкой, если средства позволяют. Многие даже номер модели указывали в завещании.
— Почему? — спросил Гэррети.
— У нас дома люди хотят быть погребены в мавзолеях. Над землёй. Никто не хочет под землю, потому что там, откуда я родом, очень высокий уровень грунтовых вод. Во влажной среде всё быстро гниёт. Но если тебя хоронят над землёй, приходится поволноваться из-за крыс. Больших речных крыс из Луизианы. Кладбищенских крыс. Даже и глазом не успеешь моргнуть, как они прогрызут один из этих сосновых ящиков.
Ветер толкал их невидимыми руками. Гэррети очень хотелось, чтобы наконец начался шторм. Всё это напоминало сумасшедшую карусель. Неважно, с кем ты разговариваешь — обсуждается одна и та же проклятая тема.
— Ни хера, я бы так не сделал, — сказал Гэррети. — Выложить плюс-минус полторы тысячи долларов только за то, чтобы, когда я умру, крысы держались подальше.
— Не знаю, — сказал Бейкер. Глаза у него были сонными, наполовину закрытыми. — Они добираются до мягких тканей, вот что меня заботит. Я могу представить, как они суетятся около дырки в моём гробу, расширяют её и потом протискиваются внутрь. И направляются к моим глазам, будто это фруктовые конфеты. Сжирают мои глаза, и вот я — часть крысы. Разве не так?
— Я не знаю, — кисло отозвался Гэррети.
— Нет уж, спасибо. Я возьму тот, который со свинцовой обшивкой. В любом случае.
— Хотя тебе всего-то один и нужен, — хмыкнул шокированный Гэррети.
— Это точно, — торжественно подтвердил Бейкер.
Снова вспыхнула молния, оставив после себя почти розовую полосу; в воздухе запахло озоном. Мгновением спустя по ним снова ударила гроза. Но в этот раз сверху лил не дождь — начался град.
Следующие пять секунд их обстреливали градины размером с небольшой голыш. Некоторые из ребят закричали; Гэррети прикрыл глаза рукой. Ветер усилился до воя. Градины подпрыгивали и раскалывались на дороге, на лицах, на телах.
Йенсен побежал, описывая на дороге огромный неровный круг. Глаза закрыты, ноги заплетаются, подсекая друг друга — он был полностью во власти паники. В конце концов он забрёл на обочину, но солдатам в грузовике пришлось шесть раз брать наизготовку, пока они смогли с уверенностью прицелиться сквозь волнующуюся завесу града. «Прощай, Йенсен», — подумал Гэррети. Извини, мужик.
Сквозь град ливанул дождь, хлынув вниз с холма, на который они карабкались; он растворял град, разбросанный у них под ногами. Ещё одна волна грязи, ливень, залп града, а потом дождь накрыл их ровной пеленой, разрываемой громкими ударами грома.
— Да так его растак! — возопил Паркер, двигаясь к Гэррети большими шагами. Выглядел он как тонущая водяная крыса, лицо покрывали красные пятна. — Гэррети, это уж точно...
— ...ага, самый распродолбанный штат из пятидесяти одного, — закончил Гэррети. — Иди голову помочи.
Паркер запрокинул голову назад, подставив открытый рот потокам холодного дождя.
— Так и сделаю, гребись оно конём, так и сделаю!
Гэррети наклонился против ветра и подошёл к МакВрайсу с вопросом:
— Тебя это впечатляет?
Дрожа, МакВрайс обхватил себя руками:
— Любой расклад херовый. Теперь я хочу только, чтобы выглянуло солнце.
— Это ненадолго, — сказал Гэррети, и ошибся. В пятом часу дождь всё ещё лил.