Уголек выкатился из камина, подталкиваемый кочергой. Еще чуть тлеющий, он оставил на полу черный след. Комната вновь остывала – угасал огонь, мерк его свет, ускользало тепло сквозь щели между камнями. Поленница была почти полна, но дрова в ней остались нетронутыми.

Ни к чему.

Холод обнимал тело, поглаживал кожу зябкими, до мурашек, касаниями. Темнота нашептывала треском сгорающих дров. Холодному – холод, темному – тьма. Все как надо.

Пальцы стиснули уголек. Секундная вспышка жара – и черный комочек остыл, выстуженный льдом, идущим от кожи.

«Человек ценен поступками». Три слова остались на обороте. А на белой поверхности листка неловкие пальцы прочертили первую кривоватую линию.

Я рисовала по памяти – линию за линией, черту за чертой. Алва поймет. Он наверняка умеет читать карты.

Знак за знаком. Горные цепи, реки, озера, поселки, градирни. Алва поймет, но он никогда не узнает, что стояло за этим. Его не было там – у Маккензи, у Инувика. У язычников. У холодного света в «Процедурной № 1». Его там не было. А если бы был?..

Последняя черта – последний значок. Три перекрещенные линии. Башня. Размашистые цифры – координаты, вплавленные в память. Кривые злые росчерки. Листок с треском прорвался от нажима полустертого угля. Если бы можно было выплеснуть, вытравить это все, оставив лишь на бумаге…

Треугольник с точкой – символ махин Росса. Да, Росс тоже будет там. И Алве следует об этом знать.

Агонизирующее пламя плясало на мертвых обрубках деревьев. Ржавые отблески ложились на лист. Рука вывела последние цифры – уже в полутьме.

Роза была еще теплой – ее согрело умирающее пламя. Ее, но не меня.

Пальцы бросили уголек. Нежно огладили уже чуть поникшие лепестки.

Когда-то и ты была прекрасной. Но все уходит, все умирает, и снаружи, и изнутри. Прости – тебя всего лишь использовали. Нас обеих…

Багровые лепестки увяли, но стебель цветка по-прежнему остался тверд. Тверды были и шипы – колючие, острые. Бумажный листок вернулся на место – шип проткнул его там, где уже прорвал раньше. Белый листок, ставший почти черным.

Время лечит любые раны. Но шрамы остаются навсегда.

Бумажный лист занял место рядом с резными зелеными. Мертвое к умирающему. Пройдет время – и зеленое почернеет, как исписанная бумага, став почти неотличимым от нее. Пройдет еще время, и живое рассыплется в труху, а неживое выстоит века.

Нельзя сломать то, что уже сломано. И нельзя уничтожить то, что не живо.

Что-то прозрачное сверкнуло на ресницах, упало на шкуру – еле заметной каплей, прямо на отпечаток ботинка. Что-то… Помедлив, я подняла руку и стерла со щеки влажный след. А мгновением позже нога опустилась на блестящую каплю, растаптывая ее.

Роза осталась лежать на пушистом ворсе шкуры, в бликах угасающего огня. Черно-белый листок трепетал в последних вздохах тепла.

Я отступила и опустилась на пол. Прислонилась к дивану спиной. Внутри было тихо-тихо. Тихо и пусто, как у той самой куклы. Мертвая оболочка. Та, которую нельзя убить.

Пластиковые куклы не плачут.

Где-то вдалеке послышались шаги. Один и другой, еще и еще. Ближе и ближе.

Я выбрала себе имя богини победы. Но самую главную битву умудрилась проиграть.

Дверь открылась.