Погода в Катскиллс всегда была капризной, особенно поздней осенью: утреннее безоблачное небо к обеду легко сменял мокрый снег. Похоже, именно так всё и вышло — в 11:05, когда Мадлен везла его домой из больницы Паркера.

Рано утром он решил, что полное откровение — при всей его тяжести — единственный честный способ продолжить разговор с Мадлен, и потому почти всю дорогу посвящал её в детали инцидента, а также в то, что сам он — главный подозреваемый в убийстве Сонни Лермана.

Возмутившись, что Кэм Страйкер вообще могла такое предположить, она потом замолкла — до самого Уолнат-Кроссинга. Затем, глядя прямо вперёд, заговорила:

— Знаю, я просила тебя поглядеть на дело Слэйда — ради Эммы. Я представляла, что ты изучишь улики, обнаружишь слабости, напишешь заключение. Как рентгенолог, который разглядывает снимки и ставит диагноз, не встречаясь с пациентом. Глупо было с моей стороны ожидать, что ты сможешь держать расстояние. И даже сейчас, после всего… ты же не собираешься бросать, правда?

— Страйкер, разумеется, этого и добивается. — Он умолк, пока в ушах нарастал пронзительный звон, затем спадал — как сирена, тающая до лёгкого писка. — Она держит надо мной «убийственное» досье, чтобы выдавить меня с дела Слэйда. Она до смерти боится, что я найду что-то, что выбьет из-под неё политическую опору.

— Ты не ответил.

— Насчёт того, чтобы уйти? Если б всем было всё равно — ушёл бы, возможно.

— Но ведь кто-то попытался убить тебя на Блэкморе, а потом получил пулю; а окружной прокурор грозит арестом, если ты не отступишь… Это и есть непреодолимое притяжение?

Он не ответил. Шум в ушах вновь усилился. Веки потяжелели, и вскоре перед ним мелькали лишь фигурки на коньках на замёрзшем пруду.

Его разбудило резкое изменение хода машины. Он моргнул — перед глазами заново сложилась картинка: они остановились между грядкой спаржи и боковой дверью дома. Падал снег. Мадлен внимательно смотрела на него.

— Ты как?

Он поморщился, отворачиваясь, чтобы расстегнуть ремень.

— Шея только ноет.

Пробовал шевелить плечами — оказалось, лучше не пытаться.

— Помочь?

— Справлюсь.

И, будто доказывая, слишком резко выскочил из машины, едва не упал, но удержался и направился к дому.

Она шла следом. На кухне она спросила, не принести ли чего-нибудь.

Он покачал головой.

— Нужно сделать пару звонков. Я в порядке, правда. По шкале боли — тройка из десяти.

Её губы сжались.

— Не верю. Ни физически, ни эмоционально, ни — тем более — юридически. Мысль о том, что Страйкер способна обвинить тебя в убийстве, — это одиннадцать из десяти!

Он опёрся о кромку раковины, чтобы не качнуться.

— Не уверен, насколько серьёзно она намерена давить. Уверен в другом: она хочет выдавить меня из дела Слэйда.

Лицо Мадлен стало ещё более скорбным.

— Точно так же, как Сонни Лерман, который выкинул тебя с той горной дороги.

— Возможно. Но это не объясняет, кто и почему пристрелил его. Тут я теряюсь. Очевидно, ниточки держит кто-то другой, а не Сонни. Кто-то, кто подтолкнул его сделать то, что он сделал. Кто-то, кто или следовал за ним туда, где он в меня врезался, или ждал там. Иначе логики не вижу.

По виду Мадлен было понятно: у неё есть вопросы, которые она боится задать.

После натянутой паузы она сменил тему:

— Пообедаем?

Он хотел отказаться — сначала позвонить Джеку Хардвику, обсудить новые обстоятельства, — но передумал. Это не время оставлять Мадлен наедине со страхами.

— Конечно, — сказал он. — Хорошая мысль.