Они сидели за сосновым столом рядом с французскими дверями. Чуть за полдень. Иней на террасе наконец растаял, и плиты из голубого камня потемнели. Серое ноябрьское небо придавало пастбищу унылый вид. Они только что завершили тихий обед, и Мадлен смотрела на Гурни поверх края своей чашки с мятным чаем.

— Итак, — спросила она. — Когда ты мне расскажешь об этом?

— О чем именно?

Она опустила чашку.

— Вчера ты говорил с Маркусом Торном, а потом с Эдриен Лерман. Ты вернулся домой нахмуренным и почти не произнес ни слова за весь вечер. То же самое было и сегодня утром. Очевидно, ты с чем-то борешься.

— Меня просто что-то беспокоит. Наверное, погода, — ответил он.

Она кивнула, её лицо оставалось внимательным, но в остальном нечитаемым.

Через некоторое время он откашлялся.

— Те несоответствия, о которых ты упоминала и которые я хорошо замечаю? Некоторые незначительные моменты всплыли.

— Ты можешь указать на них Эмме.

— И потом уйти?

— Да.

Он медленно кивнул, подыскивая правильные слова для следующего вопроса.

— Мэдди, у меня есть ощущение, что я должен ответить на просьбу Эммы, но при этом дать ей лишь малую часть того, что она хочет. Я знаю, что она твоя подруга, или была ею, но, если ты так сильно убеждена, что я поступаю неправильно, может, стоило просто не открывать ей дверь?

— Дэвид, ради всего святого, почему ты так раздуваешь из мухи слона?

— Ты же знаешь, что я умею замечать несоответствия? Так вот, сейчас я замечаю одно. Эмма сказала тебе, что хочет поговорить со мной об убийстве. Об убийстве. Но вместо того, чтобы сказать «нет», ссылаясь на недавний инцидент, который делает это плохой идеей, ты ответила: «Конечно, заходи». И то, что ты была дружелюбна в прошлом, не объясняет твой ответ. Что ты мне не рассказываешь?

Мадлен так долго молча смотрела на свою пустую тарелку, что он потерял надежду получить ответ. Затем она заговорила прерывистым голосом.

— Я хотела, чтобы ты… сначала занялся этим делом… потому что чувствовала, что это правильно… из-за того, что Эмма сделала… для нас.

— Для нас?

— Это было, когда тебя похоронили в том ужасном деле об убийстве с подоплекой инцеста… много лет назад… из-за которого ты связался с Джеком Хардвиком. Тебя никогда не было дома. Иногда было тело, но никогда разума. Это дело тянулось бесконечно. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Я полностью теряла надежду, что ты когда-либо снова будешь рядом. Я думала, что брак не должен быть таким. Даже моя работа в клинике казалась пустой. Как я могла помогать клиентам, которые переживали депрессию и чувствовали, что жизнь не имеет смысла, если я сама чувствовала то же самое? Я не ощущала связи ни с тобой, ни с кем-либо другим. Постоянно задавала себе вопрос, что я делаю со своей жизнью? Я думала, может быть… — Ее голос затих.

Она закрыла глаза, и её челюсти напряглись. Прошло несколько секунд. Когда она открыла глаза, взгляд был прикован к центру стола.

— Я думала, что, может быть, если начну всё сначала, это станет способом выбраться из ямы. Я не видела другого варианта. Мне нужно было начать всё заново. Уехать. Начать абсолютно новую жизнь. Но я чувствовала себя парализованной.

Встревоженный её откровением, Гурни пытался вспомнить о своих ощущениях в то время, но ему приходили на ум только детали этого дела.

Она продолжила:

— Я не была близка с Эммой, но она поняла, что мне не хватает поддержки, и предложила поговорить, если я захочу. Я понятия не имею, сколько я говорила и о чем. Когда я закончила, она улыбнулась. Это была самая теплая и утешительная улыбка, которую я когда-либо видела. И я помню, что и как она сказала — не только слова, но и интонацию. Она вложила в них силу. Она сказала, что ты хороший человек. Посоветовала мне быть терпеливой… внимательной… доверять тебе… и что наша совместная жизнь будет прекрасной.

— И всё?

— И всё. Но эта улыбка… тот голос… словно они обращались к жизни во мне, которую никто прежде не замечал.

Гурни не находил слов.

— Поэтому, — продолжала Мадлен, — основываясь на том, что она сделала — вытащила меня из того психического ада, в котором я была, фактически спасла наш брак, — я чувствовала, что помочь ей, хотя бы немного, будет правильно.

Он молчал, пытаясь осмыслить то, что только что услышал — словно произошел замедленный взрыв.

Час спустя, сидя в одиночестве за столом в кабинете, он все еще был в замешательстве. Внезапное переосмысление его прошлого не было похоже на рухнувший карточный домик, но земля вокруг него определенно дрогнула. Мадлен была на грани ухода от него, и это осознание тревожило его. Не менее тревожным было то, что он был настолько нечувствителен к глубине её горя, что даже не догадывался о возможном разрыве их брака.

Смотря из окна кабинета на склон холма, он заметил её в лыжной куртке цвета фуксии, идущую по скошенной полосе, отделяющей заросшее пастбище от леса. Она искала утешение в природе и в физической активности, наслаждаясь красотой окружающей природы. В отличие от неё, он находил спокойствие, решая головоломки, поворачивая их так и так, пока не находил разгадку. Даже сейчас он чувствовал, что его мозг воспринимает брак и собственное незнание о его хрупкости как загадку, которую нужно решить. Погруженный в свои мысли, он встал со стула, и ему пришло в голову, что, пожалуй, стоит подумать о том, чтобы учесть предпочтение Мадлен проводить время на свежем воздухе…

В этот момент его размышления прервал звонок. По одному из этих странных совпадений, на экране было имя Эммы Мартин.

— Эмма. Рад, что ты позвонила. Я думаю, нам нужно поговорить.

— Потому что Мадлен хочет, чтобы ты прекратил это дело?

— Ты говорила с ней?

— Нет. Просто я могу представить, каково ей сейчас.

— На это есть серьезные причины. Дело в том, что Харроу-Хилл в итоге сделало нас обоих мишенями для маньяка-убийцы, который вскоре добавил нас в список своих жертв. Это оказало на нас сильное воздействие. Я бы не хотел снова подвергать нас такому риску…

— Это последнее, чего хочет Мадлен, — ответила Эмма. — Это также последнее, чего хочу я. Дело не в том, чтобы ты стал бойцом на передовой. Речь идёт о том, чтобы ты спокойно и уверенно оценил имеющиеся факты и нашел лазейку в версии обвинения. Я имею в виду испытание, к которому твой разум приспособлен, а не физическое противостояние.

Гурни помолчал.

Эмма добавила:

— Если даже такая ограниченная перспектива беспокоит Мадлен, мы можем расстаться прямо сейчас. Это будет твое решение.

Он снова не ответил.

— Позволь мне сделать предложение, — сказала Эмма. — Поговори с Зико. Он может знать ключ к истине, но даже не подозревать об этом, потому что ему не задали нужные вопросы нужные люди.

Последние слова она произнесла с абсолютной уверенностью в том, что Гурни — тот самый человек.

— Ты предлагаешь мне навестить его в Аттике?

— Это займет один день твоей жизни. Я планировала навестить его завтра, но ты можешь занять моё место. Думаю, это будет интересно.

Гурни отправился в путь в девять утра следующего дня. Судя по Google-картам, поездка от Уолнат-Кроссинг до тюрьмы строгого режима в деревне Аттика займет четыре часа.

Первый час его путь пролегал через покрытые инеем западные предгорья Катскилла и далее через ряд живописных долин, время от времени усеянных заброшенными коммерческими зданиями. Небольшие стада коров неподвижно стояли на грязных пастбищах или рылись в стогах сена на открытых склонах холмов. Фермерские дома и хозяйственные постройки нуждались в перекраске, старые трактора и покосившиеся силосные башни напоминали о потерянном сельскохозяйственном наследии региона. Его маршрут пролегал и мимо относительно благополучных районов — пригородов университетских городков, где были ухоженные дома и аккуратные газоны, но с каждой милей открывались два главных аспекта пейзажа — природная красота и экономическая бедность.

Для Гурни самый горький вид — это заброшенные фермерские усадьбы. Медленно проезжая мимо одной из них, он заметил на заборе несколько домиков для птиц, которые находились в таком же полузаброшенном состоянии, как и старый дом за забором. Эти безжизненные скворечники, некогда живые и красочные, стали символом утраченного мира.

Куда бы ни шла дорога, она всегда возвращалась к панораме полей и лесов, тихих озер и извивающихся рек. Время от времени небольшие рощицы лиственниц с янтарными иголками, которые еще не опали, оживляли лесистые склоны холмов.

Гурни прибыл на окраину Аттики на двадцать минут раньше.

Сразу за кварталом скромных деревенских домов находился мрачный центр тяжести региона — старая исправительная колония с бетонными стенами толщиной в два фута и высотой в тридцать футов, где содержались две тысячи самых опасных заключенных страны и где произошел один из самых страшных тюремных бунтов в современной истории Америки.

В последний раз он был здесь в такой же мрачный день незадолго до своего ухода из полиции Нью-Йорка. Он пришёл допросить заключённого, который утверждал, что у него есть информация по делу об убийстве, подробности которого были особенно отвратительными.

Отбросив тревожные мысли, Гурни запер в машине свой кошелек и телефон, после чего вошёл в средневековое здание, где располагался главный вход в тюрьму. Его провели в большое помещение без окон, заставленное столиками на тумбах и хлипкими стульями, из которых была занята примерно половина. Акустика глушила недовольные голоса, а воздух был насыщен запахом пота и дезинфицирующего средства с хвойным ароматом. Шесть сотрудников исправительного учреждения рассредоточились вдоль стен по периметру.

Вскоре после того, как Гурни сел, он увидел, как Зико Слэйда в стандартной зелёной форме заключённого ведут к его столу. Гурни сразу же узнал этого человека благодаря необычному контрасту: нежные, утонченные черты лица резко выделялись на фоне его спокойных, проницательных глаз.

Слэйд сел напротив Гурни, не пытаясь пожать ему руку. Наклонившись вперёд, он тихо произнёс:

— Спасибо, что пришли, сэр. Ваша доброта для меня очень важна.

— Эмма верит в вас, — сказал Гурни.

— Её вера — благословение. Особенно учитывая, что многие факты, похоже, уличают меня. Каждую ночь, перед сном, я задаюсь вопросом, будет ли когда-нибудь раскрыто это дело и найдут ли убийцу мистера Лермана. Но я должен отпустить эти мысли и сосредоточиться на хорошем в жизни. — Он сделал паузу. — Спасибо за то, что проделали такой долгий путь. Надеюсь, поездка не была слишком утомительной.

— Вовсе нет, — ответил Гурни.

Слэйд улыбнулся.

— Земля прекрасна.

— Да.

— Иногда трудно увидеть, какая нас окружает красота. Мы слишком увлечены своими мыслями. Когда я полностью убежден в своих идеях, реальность вокруг меня как будто исчезает, уступая место моему внутреннему миру.

Гурни задумался, не являются ли философские размышления Слэйда результатом спокойствия, психоза или манипуляций.

— Как вы справляетесь с реальностью вашего пребывания здесь?

— Часто мне хочется оказаться в другом месте. Для некоторых это место как ад. Я стараюсь смотреть на него как на чистилище.

— Что вы имеете в виду?

— Огонь чистилища очищает. Это боль ясности. Ад — это наказание за раскаяние. Я согласен с тем, кто сказал, что ад — это истина, осознанная слишком поздно. Мне повезло увидеть истину, пока у меня ещё был шанс жить по ней.

— Даже здесь, в тюрьме?

— Где бы ты ни находился, ты можешь вести честную жизнь. Но вы это и так знаете. Подозреваю, вы всегда были честным человеком. — Он улыбнулся, обнажив идеальные зубы. — Для меня честность — новшество.

— Как вы себя чувствуете?

Слэйд рассмеялся, словно Гурни шутит.

— Честность поразительна. Ключ к иному миру.

— Миру, с которым тебя познакомила Эмма Мартин?

— В тот момент, когда я был к этому готов. Вы знаете, что меня ударили ножом, и я был на грани смерти?

— Эмма мне рассказала.

— Что-то произошло, пока я был в реанимации. Внезапно я увидел свою жизнь эгоистичной, жестокой и бесполезной. Жизнь, наполненная ложью. Я отчаянно хотел, чтобы моя жизнь стала полной противоположностью тому, чем она была. Именно тогда мне встретилась Эмма. Это было волшебное соединение.

Гурни скептически относился к резким переменам, особенно к их длительности.

— Так, это был конец прежней жизни? И нет мыслей о возвращении?

Идеальная улыбка снова появилась на лице Слэйда.

— Зачем возвращаться к старому я? Этот человек был дураком. Я был полон денег и покупал бесполезные вещи. У меня были золотые часы за пятьдесят тысяч долларов. Зачем? Потому что у моего соседа из Ист-Хэмптона были золотые часы за тридцать тысяч. Я также переспал с его очень дорогой женой. Даже в ночь, когда у моей жены был день рождения. Я дважды переспал с ней на яхте её мужа. А её дочь я купил за десять тысяч долларов и трахал три дня подряд в гостиничном номере. Ничего необычного. Это всё, что я делал.

— Некоторые, возможно, позавидуют твоей прежней жизни.

— Те, кто не понимает, что это такое на самом деле. Те, кто всегда видел себя частью общества, теперь отчаянно цепляются за стабильность, опасаясь разрушительных последствий падения. С каждым разом их страх и безумие нарастают, подталкивая к еще большему отчаянию. Тьма наполнена демонами, а свет невыносим. Ты хочешь умереть, но смерть пугает — клаустрофобия, паралич, удушье — и единственный способ избежать могилы — это найти новую женщину, новую дозу, новую иллюзию власти. Но тогда следующее падение снова затаскивает тебя в могилу, ты не можешь дышать, и твой разум готов взорваться.

Гурни за годы службы слышал много историй от наркоманов, и описание жизни Слэйда звучало правдиво. Конечно, его происхождение никогда не ставилось под сомнение. Более интересные вопросы касались его жизни после обращения в христианство (если оно действительно имело место) и связи этой жизни с убийством Ленни Лермана.

— Вы всё ещё женаты на женщине, которая вас пыталась зарезать?

— Нет. Она была слишком поглощена своим безумием. Когда я вышел из больницы и отошёл от прежней жизни, она убедила себя, что я либо притворщик, либо религиозный фанатик. Она покинула меня.

— Почему она вас ударила?

— Мы спорили, она схватила ледоруб и… это случилось.

— И с тех пор вы ведете праведную жизнь?

— Да.

— Эта жизнь так многое для вас значит?

— Она значит для меня всё. — Его проницательный взгляд встретился с глазами Гурни. — Значит, если кто-то угрожает моей новой жизни доказательствами старого преступления, у меня мог бы быть веский мотив убить его. Вы об этом думаете?

— Думаю, Страйкер хотела, чтобы именно так подумали присяжные.

— Звучит разумно. Но на самом деле это абсурд.

— Почему?

— Если бы я убил мистера Лермана, я старался бы сохранить видимость своей новой жизни и разорвал бы её реальность. Это было бы безумием, не так ли?