В четверть пятого пополудни, два дня спустя после достопамятного приема, на котором лорд Маршмортон повел себя столь глупо, Мод сидела в кафе «Уютный уголок» и ждала Джеффри Раймонда. Он сообщил телеграммой, что будет там в половине пятого, но нетерпение погнало ее туда на четверть часа раньше, и уже теперь печальная атмосфера заведения побуждала ее раскаяться в этом порыве. Ей становилось все печальней. Ее томили дурные предчувствия.

«Уютный утолок», как всякий немедленно догадается по названию, – это чайная на Бонд-стрит, которую содержит страдающая дама. В Лондоне, когда дама начинает страдать (а начинает она по самому ничтожному поводу), она собирает вокруг себя еще двух или трех страдающих дам, формируя таким образом кворум, и открывает чайную в Уэст-Энде, которую называет «Под дубом», «Под липой», «У старой ивы» или «Тихая гавань», в зависимости от личных пристрастий. Там, в тирольских, китайских или норвежских костюмах, дамы подают всякие яства с величавой томностью, рассчитанной на то, чтобы выбить всякую дурь из головы самого развеселого посетителя. Здесь вы не найдете ни грубоватой суетливости конкурирующих заведений «Лиона и K°», ни блеска и веселости «Рампельмайера». У этих мест своя, особая атмосфера. Чем они берут, так это недостатком света, почти полным отсутствием вентиляции, шоколадным тортом собственного приготовления, который не полагается резать, и печальной отрешенностью ангельских дев. Вряд ли где-нибудь в мире есть что-то столь угнетающее, как такая чайная, разве что другая, в том же духе.

Мод сидела и ждала. Где-то вполголоса напевал невидимый чайник, словно тихоголосый пессимист. На другой стороне зала две страдающие дамы в изысканных платьях стояли, прислонившись к стене, и тоже тихо шептались. По выражению их лиц можно было догадаться, что они невысоко ценят жизнь и хотели бы уйти от нее, как труп на втором этаже. Так и тянуло предположить, что труп на этаже есть. Первым делом, как войдешь, является мысль о том, что вот сейчас дама подойдет и спросит: «Чаю, кофе? Не желаете ли взглянуть на труп?»

Мод взглянула не на труп, а на часы. Двадцать минут пятого. Она не могла поверить, что сидит тут всего пять минут, но часы тикали и, следовательно, шли. Печаль углублялась. Почему Джеффри позвал ее в эту унылую пещеру, а не в «Савой»? В «Савое» ей было бы хорошо. Но здесь… Первый радостный порыв, с которым она бросилась к любимому человеку, потерян безвозвратно.

Она испугалась. Какой-то злой дух, может быть чайник, нашептывал ей, что глупо было приходить, и бросал тень сомнения на то, что до сих она считала твердым, как скала, фактом – на ее любовь к Джеффри. Не изменилась ли она с тех пор, как была в Уэльсе? Жизнь в последнее время стала такой запутанной. Среди суматохи недавних событий те дни казались чем-то давним, сама она – совсем другой. Вдруг она обнаружила, что думает о Джордже Бивене…

И странное дело: стоило ей подумать о нем, как ей сразу полегчало, будто она заблудилась в пустыне и встретила друга. В Джордже было что-то настоящее, что-то успокаивающее. А как хорошо он держался при последней встрече! Да, кажется, он стал в каком-то смысле частью ее жизни. Она уже представить себе не могла жизни, в которой бы он не участвовал. А он, наверное, пакует вещи, собираясь в Америку, и она его больше никогда не увидит. В сердце кольнуло. Только сейчас она поняла, что он вправду уезжает.

Она постаралась отогнать боль и стала думать об Уэльсе. Она закрыла глаза – это помогало вспоминать. С закрытыми глазами можно воскресить все это – дождливый день, изящного, гибкого человека, вышедшего к ней из тумана, прогулки по холмам… Скорее бы он пришел! Ей так недоставало его…

– А, вот и ты!

Мод, вздрогнув, открыла глаза. Голос был похож, но у стола стоял незнакомец, причем – не такой уж привлекательный. В полутьме «Уютного уголка», к которой ее только что закрытые глаза еще, к тому же, не привыкли, она могла различить лишь то, что он удивительно тучен. Она застыла, приготовясь к обороне. Что же следует ожидать, если ты одна слоняешься по чайным!

– Надеюсь, я не опоздал, – сказал незнакомец, присаживаясь и тяжело дыша. – Подумал, что небольшое упражнение не повредит, и пошел пешком.

Каждая клеточка в ее теле воспрянула к жизни. Да, это был Джеффри.

Он обернулся через плечо и щелкнул пальцами, стараясь привлечь внимание ближайшей из страдающих дам; это дало Мод время оправиться от первого шока. Слабость прошла, уступая место дикому замешательству. Не может быть, чтобы это был Джеффри! Просто возмутительно, чтобы это был Джеффри! И все же это был он. Целый год молилась она, чтобы ей возвратили его, и боги услышали молитву. Они возвратили ей Джеффри, и с такой щедрой небрежностью, что его получилось вдвое больше, чем она ожидала. Она молила о стройном Аполлоне, которого полюбила в Уэльсе, а получила этого огромного оборотня.

У всех есть свои предубеждения. Мод не любила толстых мужчин. Может быть, это внушил ей вид ее брата Перси, разбухающего с каждым годом. Как бы то ни было, она их не любила и в болезненном молчании глядела на Джеффри. Он снова повернулся к ней, представляя взору свой полный и законченный вид. Он был не просто тучен. Он был жирен. Тонкая фигура, целый год заполнявшая ее мысли, расплылась в море жилетки. Тонкие линии лица вообще исчезли. Щеки стали розовым желе.

Одна из страдающих дам медленно, презрительно приблизилась и стояла у столика, раздумывая о трупе. Беспокоить ее было стыдно.

– Чаю, какао? – гордо осведомилась она.

– Чаю, пожалуйста, – сказала Мод, вновь обретая голос.

– Один чай, – вздохнула плакальщица.

– А мне какао, – оживленно сказал Джеффри, явно показывавший, что тема ему близка. – И много взбитых сливок. Проследите, чтобы оно не остыло.

– Одно какао.

Джеффри думал, и не о пустяках.

– И несколько пирожных, – добавил он. – Я особенно люблю с глазурью. Да, и бисквитов… и тосты с маслом. Пожалуйста, проследите! Побольше масла.

Мод задрожала. Человек, сидящий перед нею, не знал такого слова. Он должен бы вызвать полицию, если враг заставит его есть масло.

– Ну-с, – сказал Джеффри, наклоняясь к ней, когда надменная служительница ушла, – ты ничуть не изменилась. То есть с виду.

– Правда? – сказала Мод.

– Все такая же. Я-то, кажется, – он скосился на свою жилетку, – набрал немного веса. Не знаю, заметила ты?..

Мод задрожала опять. Набрал немного веса! Заметила! Неприятно видеть толстяка, не знающего, что он растолстел.

– Это жизнь на яхте, – сказал Джеффри. – Почти все время с тех пор я провел на яхте. У старикана был повар-японец, и жили мы шикарно. Его хватил удар. Как мы плавали! Всю зиму в Средиземном море, большей частью – в Ницце.

– Я бы хотела в Ниццу, – сказала Мод, надо же было что-то сказать. Она чувствовала, что Джеффри изменился не только внешне. А может, он таким и был? Может, он обыкновенный, прозаический, а все остальное она выдумала?

– Если поедешь, – оживленно сказал Джеффри, – не упусти, пообедай в отеле «Золотой Берег». Там не закуски, просто класс! Раки, прямо омары. И рыба – как же ее, забыл, сейчас вспомню… В точности как флоридская помпано. Смотри только, чтобы запекли, а не жарили. Теряется вкус. Скажи официанту, что хочешь запеченную, с расплавленным маслом и петрушкой и с простым вареным картофелем. Это изумительно! На континенте лучше есть рыбу. Никого не слушай, французы не смыслят в бифштексах и вообще в красном мясе. Телятина – еще ничего, но у нас лучше. Но а вот в чем они истинные гении – это в омлете. Помню, когда мы зашли за углем в Тулон, я сошел на берег прогуляться и съел замечательный омлет с прекрасной куриной печенкой, заметь, в совершенно крохотном портовом кафе. Никогда не забуду.

Возвратилась плакальщица с подносом, с которого сняла похоронное печенье и поставила на столик. Джеффри раздраженно покачал головой.

– Я специально просил: побольше масла! – сказал он. – Что за тосты, если на них мало масла? Тогда их не стоит и есть. Принесите брикетик, пожалуйста, я сам намажу. И поскорее, пока тост не остыл. Остывший тост – это гадость. Тут, в городе, не понимают, что к чаю нужна еда, – обратился он к Мод, когда плакальщица удалилась. – Чтобы это почувствовать как следует, надо ехать в деревню. Помню, мы причалили у Лайм-Реджиса по пути в Дэвоншир, и я пил там чай на ферме. Это удивительно! Густые сливки, домашнее варенье, печенья всякие. А здесь – ерунда какая-то! Просто цирк. Ну где там эта женщина с маслом? Будет поздно!

Мод молча прихлебывала чай. Сердце лежало в ней куском свинца. Тема масла, лейтмотив его речей, скребла по нервам так, что она едва выдерживала. Мысленным взором окидывала она кошмарные месяцы, и ей представлялось кошмарное видение: Джеффри, равномерно поглощающий масло, день за днем, месяц за месяцем, превращаясь в человека-бочку. Она задрожала опять.

Негодование на судьбу, заставившую отдать человеку сердце, а потом подменившую его, боролась с леденящим ужасом. Нет, надо бежать! Но как? Она определенно дала ему обещание. («А! – весело приветствовал Джеффри появление масла. – Вот это другое дело!» – Он начал намазывать тост. Мод отвела глаза.) Она говорила, что любит его, что он для нее – весь мир, что никого другого никогда не будет. И вот он пришел заявить свои права. Можно ли отказать ему только потому, что в нем тридцать фунтов лишнего веса?

Джеффри съел все и достал сигарету. «У нас не курят!» – сказала страдающая дама. Он сунул сигарету обратно в пачку, и в глазах его появилось новое выражение, нежное. Только теперь, с самого начала их встречи, Мод уловила отсвет того, кого она полюбила в Уэльсе. Видимо, масло смягчило Джеффри.

– Итак, ты не дождалась, – сказал он с пафосом.

Мод не поняла.

– Я ждала больше четверти часа. Это ты опоздал.

– Я не о том. Я говорю о твоей помолвке. Видел объявление в «Морнинг Пост». Что ж, наилучшие пожелания. Счастливчик этот Джордж Бивен, кто бы он там ни был.

Мод открыла рот, чтобы все объяснить, но закрыла его, ничего не сказав.

– Итак, ты не дождалась! – продолжал Джеффри с тихим сожалением. – Ну что ж, не мне тебя винить. Ты в таком возрасте, когда легко забывают. Какое право я имел надеяться, что ты устоишь в многомесячной разлуке? Я слишком многого ожидал. Но какая ирония! Я все это время думал о прошлом лете, когда мы были друг для друга всем, а ты забыла меня, забыла меня! – Джеффри вздохнул. В рассеянности он взял со скатерти обломок бисквита и сунул в рот.

Несправедливость нападения просто ужаснула Мод. Она припомнила прошедшие месяцы, все, через что она прошла, и ей стало до боли жалко себя.

– Я не забыла! – закричала она.

– Не забыла? Но ты позволила этому Джорджу Бивену ухаживать за собой.

– Я не позволяла! Это ошибка!

– Ошибка?

– Да. Объяснять слишком долго, но… – Мод остановилась. На нее снизошло, как ясновидение, что эту ошибку ей и не хочется исправлять. Она была как тот, кто, заблудившись в джунглях, выходит на свежий воздух. Много дней ее мысли путались, она не могла истолковать собственных чувств – и вот теперь все прояснилось, как будто самый вид Джеффри был ключом к шифру. Она любит Джорджа Бивена, которого изгнала из своей жизни. Теперь она это знала, и потрясение сделало ее слабой и беспомощной. Вместе с потрясением пришел ужас: тетя Каролина и брат Перси оказались, в сущности, правы. То, что она принимала за великую любовь, оказалось простым увлечением, неспособным вынести человека, который съел слишком много масла и нарастил слишком много жиру.

Джеффри проглотил кусочек бисквита и склонился вперед.

– Разве ты не помолвлена с этим Бивеном?

Мод избегала его взгляда. Она понимала, что все ее будущее зависит от нескольких слов.

И тут сама Судьба пришла к ней на выручку. Не успела она заговорить, как ее перебили.

– Прошу прощения! – прозвучал чей-то голос. – Можно вас на минуточку?

Мод и ее собеседник так погрузились в свои дела, что не заметили, как появилось третье лицо. То был молодой человек с волосами мышиного цвета, плохо выбритый, но усатый, и с таким взором, который не мог решить, быть ему вороватым или наглым. Костюм его был и фатовским, и неряшливым. На голове сидел котелок, лихо сдвинутый набок, небольшую сумку он поместил на стол, прямо между ними.

– Извиняюсь за вторжение, мисс, – он галантно поклонился, – но мне необходимо сказать несколько слов вот этому мистеру Грею.

Мод, глядевшая через стол на Джеффри, с удивлением увидела, как его цветущее лицо вдруг посерело. Рот раскрылся, глаза стали стеклянными.

– Вы ошибаетесь, – холодно сказала Мод. Молодой человек ей сразу не понравился. – Это мистер Раймонд.

Джеффри обрел дар речи.

– Разумеется, я – мистер Раймонд! – сердито закричал он. – Приходят сюда, досаждают!..

Молодой человек ничуть не смутился; он, видимо, привык к обидам и продолжал, будто его не прерывали.

– Взгляните сюда, – сказал он, доставая линялую визитку, – Уиллоуби и сын, адвокаты. Я – сын. Шеф поручил мне это дельце. Я много дней вас разыскиваю, чтобы вручить вот эту бумагу. – Он открыл сумку, как фокусник, и достал оттуда плотную бумажку официального вида. – Вы свидетель, мисс, что я документы доставил. Конечно, вы знаете, что это такое? – обратился он к Джеффри. – Вас привлекают к суду за нарушение брачных обязательств. Наша клиентка, мисс Ивонна Синклер из театра «Регал», подала иск на десять тысяч фунтов. Если хотите знать мое мнение, – сказал он, – то я вам скажу: это детская прогулка, а не дело. Лучшее наше дельце по нарушениям за много лет. – Он снова заговорил в профессиональной манере. – Ваши адвокаты, несомненно, войдут в контакт с нами. Послушайтесь моего совета, – заключил он, стремительно меняя манеру, – уладьте это как-нибудь без суда, а то, между нами, девочками, у вас нет ни малейшего шанса.

Джеффри вскочил, громко пыхтя с видом оскорбленной невинности.

– Что вы несете? – заорал он. – Неужели вы не видите, что ошиблись? Я никакой не Грей. Сказано вам, я – Джеффри Раймонд!

– Тем хуже для вас, – невозмутимо сказал молодой человек, – значит, обманывали нашу клиентку. У нас есть письма и свидетели, целый мешок всяких штучек. А как насчет вот этого фото? – Он снова нырнул в сумку. – Узнаете, мисс?

Мод взглянула на фото. Это был Джеффри, и недавно, ибо портрет являл его во всей красе. Поперек массивных ног шла плавная надпись: «Бэби от ее Пупсика». Мод затряслась и передала фотографию молодому человеку. Джеффри выбросил вперед руку, пытаясь ее схватить. Уиллоуби-младший засунул фото в сумку и повернулся, чтобы уйти.

– На сегодня хватит, – любезно сказал он, опять поклонился в своей светской манере, сдвинул шляпу еще чуточку налево и, поприветствовав одну из страдающих дам вежливым «С вашего позволения, Мэйбл» (чем навлек на себя ее ледяной взгляд, к которому оказался совершенно нечувствителен), вышел вон, оставив по себе напряженное молчание.

Первой заговорила Мод.

– Пойду, пожалуй, – сказала она.

Слова эти вывели ее собеседника из ступора.

– Сейчас я тебе все объясню…

– Объяснять нечего.

– Это было… это мимолетное… это просто так… ничего…

– Пупсик! – прожурчала Мод и пошла к двери.

Он кинулся за ней.

– Одумайся! – взывал он. – Мужчины не святые! Это ерунда, чепуха!.. Нельзя же покончить… со всем… только потому, что я потерял голову?

Мод улыбнулась. Ей стало гораздо легче. Темный интерьер «Уголка» уже не нагонял тоску. Она готова была расцеловать эту неведомую Бэби за то, что своими мудрыми действиями она позволила с чистой совестью закрыть прискорбную главу.

– Ты потерял не только голову, Джеффри, – сказала она. – Ты потерял фигуру.

Она быстро вышла. В пылком порыве Джеффри бросился было за ней, но его остановили. Покидая «Уютный уголок», посетитель должен соблюсти некоторые формальности.

– С-с вашего разрешения, – произнес страдающий голос.

Дама, которую мистер Уиллоуби назвал Мэйбл (и ошибся, ее звали Эрнестиной), стояла рядом с листочком бумаги в руке.

– Шесть шиллингов два пенса, – сказала Эрнестина. Эти дикие слова отвлекли несчастного от главной темы.

– Шесть и два пенса за чашку какао и два бисквита? – вскричал он в ужасе. – Это грабеж!

– Шесть и два пенса, пожалуйста, – сказала атаманша с невозмутимым спокойствием. Это они уже проходили. «Уютный уголок» посещало немного посетителей; но с тех, кто посещал, сдирали по-крупному.

– Вот. – Джеффри достал полсоверена. – Некогда мне с вами ругаться.

Страдающая разбойница не проявила благодарности, словно уже совсем отрешилась от земного. Ей хотелось только покоя, да и времени, чтобы размышлять о трупе. Что плоть? Трава, не более. Нынче мы здесь, завтра нас нет. Но там, за дверью гроба, там – покой.

– Получите сдачу, – сказала она.

– К черту сдачу!

– Вы забыли шляпу.

– К черту шляпу!

Джеффри бросился вон, протиснув тело через дверь, и заковылял вниз по лестнице.

На Бонд-стрит машины шли направо, и машины шли налево. Гуляющие гуляли по тротуарам.

Но Мод не было.

В своем номере, в отеле «Карлтон», Джордж Бивен паковал вещи. Вернее сказать, он начал собирать их; последние же двадцать минут сидел на кровати, вглядываясь в будущее, которое представлялось ему чем дальше, тем все безрадостнее. В эти два дня он знавал такие приступы меланхолии, и с каждым разом становилось труднее их развеять. Теперь, перед лицом зияющего саквояжа, готового поглотить полагающееся ему содержимое, он всей душой отдался унынию.

Этот саквояж, со всей сопутствующей ему символикой расставаний и путешествий, как бы подчеркивал то обстоятельство, что он уезжает один в пустой мир. Скоро он окажется на борту лайнера, и каждый новый оборот двигателей будет уносить его все дальше оттуда, где должно бы всегда пребывать его сердце. В иные мгновения эта мысль была настолько мучительна, что перерастала в физическую боль.

Невозможно было даже представить, что каких-нибудь три недели назад он был счастливым человеком. Одиноким, да, может быть, но в каком-то расплывчатом, безличном смысле. Одиноким, но не тем одиночеством, которое терзает его теперь. Что ждет его впереди? Если говорить о триумфах, которые будущее может еще принести, то он, как сказал привратник служебного входа, «забурел». Всякий новый успех повторяет предыдущие, уже достигнутые успехи. Конечно, он будет работать и дальше, но…

Телефонный звонок на другом конце комнаты выдернул его в настоящее. Бормоча проклятия, он поднялся. Кто-то опять звонит – из театра, скорее всего. С тех пор. как он объявил, что уезжает в Америку субботним пароходом, они звонили без конца.

– Алло? – устало сказал он.

– Это Джордж? – спросил голос. Он звучал знакомо, но по телефону все женские голоса одинаковы.

– Да, Джордж, – ответил он. – Кто это?

– Вы меня не узнаете?

– Нет.

– Скоро узнаете. Я люблю поговорить.

– Билли, ты?

– Нет, это не Билли. Я – женского пола, Джордж.

– Билли тоже.

– Ну что ж, придется просмотреть свой список друзей женского пола.

– У меня нет друзей женского пола.

– Ни одного?

– Да.

– Странно…

– Почему?

– Вы сами сказали два дня тому назад, что я – ваш лучший друг.

Джордж сел. Он почувствовал, что у него нет скелета.

– Это… это вы? – Он запнулся. – Нет, невозможно… Мод?

– Ах, какой догадливый! Джордж, я хочу спросить вас. Во-первых, вы любите масло?

Джордж поморгал. Нет, это был не сон. Он только что ударился коленом о телефонный столик, и оно еще болело самым убедительным образом. Значит, он бодрствует.

– Масло? – переспросил он. – Это в каком же смысле?

– Ну ладно, раз вы даже не знаете этого слова, то все в порядке. Сколько вы весите, Джордж?

– Фунтов сто восемьдесят. Но я не понимаю…

– Подождите. – На том конце провода помолчали. – Это около тридцати стоунов, – произнес голос Мод. – Посчитала в уме. А сколько вы весили в прошлом году?

– Примерно столько же, я думаю. Я всегда вешу примерно одинаково.

– Это чудесно! Джордж!

– Да?

– Это очень важно. Вы бывали во Флориде?

– Был как-то раз зимой.

– Знаете вы рыбу, которая называется «помпано»?

– Да.

– Расскажите мне о ней.

– Это в каком же смысле? Ну, рыба. Ее едят.

– Я знаю. Подробности, пожалуйста.

– Да нет там никаких подробностей. Едят, и все.

Голос на другом конце провода одобрительно замурлыкал.

– Какая красота! Человек, который рассказывал мне о помпано, прямо ударился в лирику – петрушка, растопленное масло… Так, с этим разобрались. Теперь другое, тоже очень важное… Как насчет обоев?

Джордж прижал свободную руку ко лбу. Разговор был решительно непонятен.

– Не понял.

– Чего именно?

– Ну, я не уловил, что вы сказали. Мне показалось что-то вроде «как насчет обоев»?

– Так и было, как насчет обоев. Почему вы удивляетесь?

– Тут нет никакого смысла, – слабо сказал Джордж.

– Есть, есть! Я хочу сказать: как насчет обоев в вашей каморке?

– Где?

– В каморке. У вас должна быть своя каморка, свой кабинет. Иначе где вы будете работать? Так вот, мне видятся стены приятных, спокойных тонов. Скажем, светло-зеленые. И конечно, картины и книги. Да, моя фотография. Пойду и специально снимусь. Потом, рояль для работы, два-три уютных кресла. И… и все, пожалуй, как по-вашему?

Джордж сосредоточился.

– Алло? – сказал он.

– Почему вы говорите «алло»?

– Я забыл, что я в Лондоне. Надо было сказать: «Вы слушаете»?

– Я слушаю.

– Ну хорошо, тогда скажем так: что все это значит?

– Что именно?

– Все, что вы говорите. Масло, и помпано, и обои, и мой кабинет. Я не понимаю.

– Какой вы бестолковый! Я спрашивала, какие обои будут в вашем кабинете, когда мы поженимся.

Джордж уронил трубку. Она ударилась о край столика. Он слепо пошарил рукой, отыскивая ее.

– Алло! – сказал он.

– Не говорите «алло». Это слишком резко.

– Что вы сказали?

– Я сказала: «Не говорите „алло“».

– Нет, перед этим. Перед этим! Вы сказали что-то насчет «поженимся».

– Ну и что? Разве вы не собираетесь жениться? Наша помолвка объявлена в «Морнинг Пост».

– Но… но…

– Джордж! – Ее голос дрогнул. – Не говори, что ты собираешься меня бросить! А если собираешься, скажи заранее, я предъявлю иск за нарушение брачных обязательств. Я только что познакомилась с одним очень способным молодым человеком, который все это проделает. Он носит котелок набок и говорит официанткам «Мэйбл». Отвечай, да или нет? Женишься ты на мне?

– Но… но… как насчет… я, то есть насчет… я имею в виду, как насчет…

– Реши, наконец, что ты имеешь в виду.

– Насчет другого! – выдохнул Джордж.

Мелодичный смех донесся до него с того конца.

– А что другой?

– Ну да, что?

– Может же девушка передумать, – сказала Мод.

Джордж взвизгнул. Мод закричала.

– Прекрати петь! – сказала она. – Ты меня оглушил.

– Ты передумала?

– Конечно.

– И ты… ты хочешь… Я имею в виду, ты правда хочешь… ты правда думаешь…

– Не бормочи ты!

– Мод!

– Ну?

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Непременно.

– Елки-палки!

– Что ты сказал?

– Я сказал: «Елки-палки»! И запомни, когда я говорю: «Елки-палки», я имею в виду «елки-палки». Где ты? Мне надо тебя видеть. Где мы встретимся? Я хочу тебя видеть! Ради всего святого, где ты сейчас находишься? Я хочу тебя видеть! Где ты? Где ты?

– Внизу.

– Где? Здесь, в «Карлтоне»?

– Здесь, в «Карлтоне».

– Одна?

– Совершенно одна.

– Долго одна не пробудешь, – сказал Джордж.

Он повесил трубку и рванулся через всю комнату туда, где на спинке стула висел его пиджак, задев ногой за край саквояжа.

– Ну ты! – сказал ему Джордж. – Чего бодаешься? Кому ты-то нужен, хотел бы я знать?!