Настоящий игрок в гольф знает, что жизнь коротка, совершенства в ней добиться трудно, и потому не упускает возможности поупражняться в своей излюбленной забаве. Ни дождь, ни ветер, ни иное влияние его не остановят. Рассказывают, как от одного игрока уходила жена. «Не передумаешь? – говорит он. – Ничто тебя не удержит? Ну ладно, тогда ты пакуйся, а я пока пойду на газон, надо отточить косой удар». Джордж Бивен был человек того же склада. Пусть ты влюблен, пусть любовь навеки заполнила твое сердце – это еще не причина закрывать глаза на то, что твоя квалификация пострадает, если не поддерживать себя в форме. Прибыв в Бэлфер, он первым делом выяснил, где ближайшее поле, и на следующее утро после посещения замка отправился туда.

В этот ранний час в гольф-клубе было пусто, и он предался было игре в одиночку, когда со свистом и грохотом подкатил гоночный автомобиль, а из него показался тот самый долговязый человек, который недавно на дороге извивался под этой самой машиной. Реджи Бинг не позволял ничему, даже любви, становиться помехой гольфу; радужная перспектива поторчать у замка в надежде мельком увидеть Алису и обменяться с нею робкими фразами не удержала его вдали от поля.

Реджи окинул Джорджа дружелюбным взором, смутно припоминая, что где-то когда-то его видел. Он всегда питал благорасположение ко всякому, кого он встречал где-то и когда-то, и рассматривал того, как закадычного приятеля.

– Привет, привет, привет, – бросил он.

– Доброе утро, – ответил Джордж.

– Ждете кого-нибудь?

– Нет.

– Тогда поиграем, а?

– С удовольствием.

Джордж поймал себя на том, что никак не может понять, кто же это такой. Очевидно, он – друг Мод; вероятно, он живет в замке. Хотелось бы порасспросить его, поиспытать, пораздобыть сведения из первых рук; но такова уж особенность гольфа – как, впрочем, и любви, – что они на время изменяют самую природу своих жертв. Реджи, в повседневной жизни общепризнанный пустомеля, на время матча превращался в суровую, молчаливую, целенаправленную личность, всецело сосредоточенную на игре. Он не вступал ни в какие разговоры, если не считать резких замечаний узкоспециального характера, да вырывающихся порой словечек, когда мяч летел не туда. Лишь когда заканчивался очередной раунд, он снова становился самим собой.

– Если бы я знал, что вы такой дока, – великодушно сказал он, когда Джордж закатил восемнадцатый мяч с десяти футов, – я бы взял мяч-другой форы.

– Я сегодня в ударе, – скромно сказал Джордж. – Бывает, я мажу, как масло на хлеб, не могу попасть в стог сена.

– Сообщите, когда это будет, я вас вызову. Не припомню, когда я видел такой смачный удар, как у вас на пятнадцатом. Напоминает мне матч, я как-то видел, между… – И Реджи углубился в технические тонкости. Закончив речь, он полез в свою машину.

– Подбросить?

– Спасибо, – сказал Джордж. – Если вам по пути.

– Я стою в Бэлферском замке.

– Я живу рядом. Может, заскочите по пути, выпьем по стаканчику?

– Здоровая мысль, – согласился Реджи.

За десять минут машина поглотила расстояние от клуба до коттеджа. Реджи делил эти десять минут между отчаянными усилиями объехать встречающиеся на дороге повозки, пресечением суицидальных попыток бродячей птицы и отрывистыми, благосклонными замечаниями о своих ударах.

– Классное местечко! – заметил он, увидев коттедж. – Абсолютно! Хорошо бы осесть в такой избушке, развести кур, растить золотые хлеба, а жена приходского священника принесет тебе суп и варенье. Вы здесь один?

Джордж деловито цедил сельтерскую в стакан гостя.

– Да. Миссис Платт приходит стряпать. Жена соседнего фермера.

Сдержанный возглас оторвал его от сельтерской. Реджи Бинг глядел на него во все глаза.

– Ни фига себе! Миссис Платт! Значит, вы и есть тот самый типус?

– Типус?

– Ну, вокруг которого развели бодягу. Мамаша еще сегодня утром говорила, что вы живете здесь.

– Какую бодягу?

– Ну, прямо! – Реджи стал серьезней. – Послушайте, не хочу носить дурные вести, но неужели вы не знаете, что у нас там ба-альшой накал страстей? Да, из-за вас, из-за вас. В замке. Не хочу вмешиваться в ваши дела… сами понимаете, нельзя вот так вот ворваться, и чтобы не развели бодягу. Дочка в вас влюблена; сын давится от злости, потому что подрался с вами на Пиккадилли; а вы приезжаете и прикалываетесь у самых ворот. Естественно, семейство психует. Естественно, а? Или как?

Джордж дослушал эту речь в глубоком изумлении. Мод влюблена в него? Невероятно! Он полюбил ее с первой же встречи, но это совсем другое дело. Вот это – естественно, это – в порядке вещей. Но она… Нет, это абсурд.

– Влюблена? – вскричал он. – Что вы такое говорите?

Реджи изумился ничуть не меньше.

– Черт подери, а вы не знали? Что, она вам не говорила? Мне говорила.

– Говорила вам? Кажется, я схожу с ума.

– Абсолютно. То есть, я хочу сказать, абсолютно не сходите. Послушайте. – Реджи замялся. Предмет был деликатного свойства, но если начали, можно и продолжать. Не возвращаться же теперь к гольфу! Пришло время выложить карты и раскрыть козыри. – Я вам так скажу, – он прощупывал почву, – вы, конечно, решите, что это хамство. Абсолютно чужой человек и все такое. Мы даже не знаем, как кого зовут.

– Бивен, если это вам поможет.

– Спасибо. Еще как поможет. Бинг. Реджи Бинг. Ну вот и познакомились, мы теперь приятели. Ладно, начну с того, что мамаша вбила себе в голову поженить нас с Мод. Друзья с пеленок, сами понимаете. Вместе росли, и все такое. Нет, ну то есть она – самый высший класс, вы меня понимаете, но я жутко влюблен в другую. Безнадежно и все такое прочее, но уж как есть. Мамаша тычет меня шилом в зад, заставляет сделать предложение – а Мод не согласится, даже если я буду единственный человек на земле. Вы не представляете себе, какое это было облегчение, когда она сказала на днях, что влюблена в вас, а на прочих и глядеть не хочет. Поверите, пел от радости.

Джорджу захотелось последовать этому примеру. Только песня и могла бы выразить то неземное счастье, которое навеяли на него эти откровения. Весь мир стал иным. За мускулистыми плечами Реджи вырастали крылья. Тихая музыка витала в воздухе. Даже обои и те казались в меру привлекательными.

Они налили себе еще виски с содовой. Не считая песни, это было самое лучшее.

– Понимаю, – сказал он. А что еще мог он сказать?

Реджи рассматривал его с завистью.

– Хотел бы я знать, что люди делают, чтобы понравиться. Другие умеют, а я и не знаю, как приступить. Понимаете, она смотрит сквозь меня. То есть смотрит на меня, но так, будто меня надо пожалеть. Конечно, она-то очень умная, а я такой чурбан. Тут уж полная безнадега, а?

Джордж, в облаках новообретенного счастья, был рад оказать душевную поддержку менее удачливому смертному.

– Ну что вы? Вам надо только…

– Да? – жадно сказал Реджи. Джордж покачал головой.

– Нет, не знаю, – сказал он.

– И я не знаю, провались все пропадом, – сказал Реджи. Джордж прикинул.

– По-моему, это вопрос удачи. Или тебе везет, или нет. Возьмем, к примеру, меня. Что во мне такого, чтобы меня полюбила чудесная девушка?

– Ничего! Я вас понимаю… то есть, я хочу сказать…

– Нет-нет, вы правильно начали. Это вопрос удачи. И ничего не поделаешь.

– Я там торчу, все лезу ей на глаза, – сказал Реджи. – Она прямо-таки спотыкается об меня. Думал, хоть это поможет.

– Может и помочь.

– С другой стороны, когда мы встречаемся, я не могу придумать, что сказать.

– Это нехорошо.

– Нет, просто смех! Ведь не скажешь, что я по природе молчаливый. А с ней – не знаю. Прямо ерунда какая-то. – Он осушил свой стакан и поднялся. – Ладно. Я, пожалуй, пойду. Сидите, сидите, я сам. Как-нибудь поиграем еще, а?

– С удовольствием. В любой момент.

– Ну, пока.

– До свидания.

Джордж отдался дивным думам. Впервые за всю жизнь он остро ощутил, что существует. Его как бы заново сотворили. Все, что было вокруг, все, что он делал, было ему по-новому интересно. Он впервые услышал, как тикают часы. Когда он поднял стакан, в этом простом действии засквозила какая-то необычная новизна. Все его чувства странно обострились. Он мог бы даже…

– А что, – вопросил Реджи, появляясь, как фокусник, в дверях, – если я буду дарить ей цветы? Она их любит.

– Отлично, – поддержал его Джордж, не услышавший ни слова. Недавно обретенную остроту чувств сопровождала странная неспособность внимать чужим речам. Это, конечно, пройдет, но пока что он – слушатель неважный.

– Во всяком случае, попробовать стоит, – сказал Реджи. – Забросим удочку разок-другой. Ну, пип-пип!

– До свидания.

– Ку-ку!

Реджи исчез, и вскоре раздался шум заводимого двигателя. Джордж вернулся к своим мыслям.

Для человека в такой кондиции время, как мы его понимаем, перестает существовать. Прошла ли минута или несколько часов, Джордж не знал, но вдруг обнаружил около себя мальчика, золотоголового мальчика с голубыми глазами, одетого в ливрею пажа. С трудом выйдя из транса, он мальчика узнал – это ему он вручил записку для Мод, а потому в Джорджевой системе отсчета он был объектом особой значимости.

– Здрасьте, – сказал паж.

– Здорово, Альфонс, – сказал Джордж.

– Я не Альфонс.

– Да? Ну так поосторожней, а то станешь.

– Вам письмо. От леди Мод.

– Там, на кухне, есть пирог и газировка, – сказал благодарный Джордж. – Не попробуешь?

– Ну прям! – сказал Альберт. – Попробую! Да я все смечу.