12/2018

Your words alone your heart of stone

Made me into what I am

Now watch me do what I do best

What I do best

Unafraid of you, I’ll

Put my chaos theory to the test

Aviators – Chaos Theory

– Иногда ты такой эгоист, Рейнард.

Я слышу голос покойной жены, но не вижу ее. Вокруг смыкается плотная темнота, я тянусь к ней, и та отзывается тягучими, словно густое желе, ощущениями. Пытаюсь вдохнуть и задыхаюсь, от ужаса сжимая ладонями горло. Страх сковывает изнутри, не дает сделать и шага, заставляет согнуться пополам, упасть на колени.

– Ты ничем не отличаешься от своего папаши. – Вслед за Эвелин слышится голос бабушки. Озлобленный, скрипучий.

Не она ли меня душит? Мысль видится такой логичной и правильной: никому, кроме этой сумасшедшей, не пришло бы в голову пытаться убить меня. Разум требует расслабиться и принять свою судьбу. Воздух вокруг становится все плотнее, меня будто укачивает на волнах, и недостаток кислорода вдруг сменяется забившейся в легкие жидкостью. Горькой, густой и вонючей. Я кашляю и кашляю, пытаюсь выпустить жуткое месиво наружу и вижу, как на ладони стекает напоминающая смолу черная жижа.

Несколько раз меня выворачивает наизнанку. Я вроде бы понимаю, что никто не пытается меня задушить, но помимо этого не могу понять ничего. Разглядеть удается лишь собственные бледные ладони и заляпанные черной жижей светлые брюки. Где я? Почему? Как? В голове туман, вспомнить не выходит ни единой детали: ни где я находился перед своим появлением здесь, ни почему все кажется таким знакомым.

Я будто бывал здесь в прошлом. Но глупость, я же знаю. Я не из тех, кто мог бы очутиться в таком месте. Не из тех, кто предается пагубным иллюзиям. Я не такой.

– Если бы не твое ублюдское эго, все сложилось бы иначе. – А это голос дочери. Грубоватый, охрипший после курения и недовольный.

Даже здесь – где? – Аманда пытается обвинить меня во всех смертных грехах. Нечто черное вновь рвется наружу, но и в такой момент я думаю, что дочери это место подходит куда сильнее. Так я представляю себе ее внутренний мир каждый раз, когда она открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни. Того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя отвратительными цветами. Того, кто не может простить мир за свои же ошибки.

Скопившаяся под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими тугими щупальцами опутывает мои ладони и тянется выше. Не дает двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает мне глаза, забивается в рот. Запах вокруг стоит тошнотворный – смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого смрада морга. Сочетание не из приятных.

Когда мне снова становится нечем дышать, я наконец вспоминаю. Мы с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города: она поразительно легко отказалась от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на шее цепочку. Меня подташнивало от внешнего вида дочери, от ее новых привычек и блестящих – наверняка от какой-нибудь дряни – глаз, но тогда я был уверен, что это наша последняя встреча.

Но как я оказался здесь?

Точно. Вместо подписанных бумаг я получил болезненный удар в висок. А еще помню короткое, словно укус комара, прикосновение к шее – в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.

Никакого «здесь» не существует.

Я пытаюсь открыть глаза, но мышцы слушаются с трудом, каждое, даже короткое, движение отдается болью едва ли не во всем теле, а веки будто налились свинцом. Здесь пахнет лилиями, кровью и аптечными препаратами.

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки старых конструкций и скопившаяся за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, я понимаю, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, замечаю, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз меня тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи – меня выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за долгую жизнь я оказался в подобной ситуации. Не знаю, где нахожусь и как сюда попал: в голове туман, и соображать выходит с трудом, мне будто вкололи лошадиную дозу седативных, а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь – из-за нее слышится приглушенная фортепианная музыка, – и сбежать наверняка не получится.

Стоило бы позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Кажется, я попался в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но пока безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает жертв, но способ убийства остается неизменным: грудные клетки жертв вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветы паучьей лилии». – Когда-то, листая новостную ленту от скуки, я наткнулся на это интервью. В тот момент и не понял даже, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось глупым.

Дрожь волнами расходится по телу. Нет, я не мог попасть в руки преступника. Уж точно не я, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю сознательную жизнь я посвятил тому, чтобы стать идеальным – встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на меня тень. Чем я мог заинтересовать преступника? Я же не слабая характером Эвелин, которая наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Я нормальный человек. Я особенный.

С такими, как я, не происходит подобных казусов.

Паника накрывает с головой. Хотя конечности слушаются с трудом, я брожу по явно подвальному помещению, пытаясь освободить руки, и несколько раз останавливаюсь около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги: звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея: ворваться туда и сбить преступников – или все-таки преступника? – с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Но куда? Понятия не имею, найду ли я выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Но я же достаточно богат, чтобы просто откупиться. У меня получится: все в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то я обладаю должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей меня твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают все. Я почти успокаиваюсь, пусть это и напускное, и прислоняюсь спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец открывается.

– И как тебе в студии, отец? – Аманда широко улыбается. В ее глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает саму себя лет в семнадцать: всему виной длинная мешковатая толстовка и видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка кричит, что Аманда тогда и Аманда сейчас – совершенно разные люди.

Удивительно, как я не замечал этого раньше. Но если это всего лишь дочь, то бояться нечего. Она ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок – впрочем, теперь-то я понимаю: правильнее называть его Роудс.

Сама мысль о том, что Аманда бросилась в объятия убийцы матери и превратилась в его подстилку, вызывает отвращение. Я презрительно кривлю губы. Сумасшедшая извращенная девка.

– Что ты здесь делаешь, Аманда? – Голос звучит строго, словно я собираюсь отчитать ее за дурное поведение. Пожалуй, это последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, я все-таки ошибся.

– Ты не можешь быть таким идиотом. – Она вышагивает вокруг, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В ее ладонях блестит нож. – Уверена, что ты все понимаешь. Это студия, я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От ее смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и потолка, он почти оглушает. Надежда, что еще теплилась где-то глубоко в душе, угасает окончательно. Моя дочь безнадежна.

Нет. Это чудовище – монстр – не может быть моей дочерью.

– Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почем зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на меня, вскинув брови. Я слышу теперь уже тихие смешки и не понимаю, отчего она продолжает улыбаться. Словно ее веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что я сильнее и справлюсь с ней, даже связанный?

– Ты не достоин руки Мастера, – спокойно говорит она. – Только моей.

Для такой, как она, многовато чести. Я бросаюсь вперед и пытаюсь сбить дочь с ног, но она уходит от удара легким, почти танцевальным шагом. Или это я сам двигаюсь медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

– Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком. – Голос Аманды звучит иначе: холодно, с явной злостью. Она подходит ко мне со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. – Ты у меня в гостях все-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно я стараюсь схватиться за кровоточащую рану, но не могу. Скулю от боли, стоит только почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падаю на колени – точно так же, как в своем жутком сне.

Пусть все это тоже окажется сном.

– Я хочу, чтобы ты почувствовал все, что приходилось чувствовать мне. – Она наклоняется ко мне, берет за подбородок и заставляет посмотреть ей в глаза. Блестящие глаза настоящего безумца. – Твое безразличие, твою ненависть и твое отвращение – я превращу все это в боль. Заставлю тебя почувствовать себя самым бесполезным, отвратительным существом на планете. Ты этого заслуживаешь.

Аманда толкает меня на пол, наступает тяжелой обувью на спину, крепче прижимая к полу. У меня связаны лишь руки, но я чувствую себя таким слабым и беспомощным. Что она со мной сделала? И что собирается сделать?

Я ни в чем не виноват: понятия не имею, о каком безразличии идет речь и что такого чувствовала дочь все эти годы. Свою ненависть она должна обратить совсем в другую сторону. К несчастью, Лоуренсу Роудсу достались чувства иные. Наверняка он оказывал на нее дурное влияние еще тогда, когда сидел в тюрьме, – настраивал Аманду против меня, против общества. Пытался вырастить из нее свою копию.

Поганец сломал нашу семью.

– Любовник твой этого заслуживает, – хриплю я, пытаясь подняться. Безуспешно. – Ты получала все, чего хотела. Где был бы твой Мастер, если бы не украденные деньги? Мои деньги. Сгнил бы в тюрьме раньше, чем его бы все-таки казнили. Что такого он тебе наговорил, что ты решила отвернуться от семьи, Аманда?

Видимо, я наступил на больную мозоль. Дочь с силой лупит меня ногами – грудную клетку прошивает болью, бока ноют, дыхание перехватывает. Соображать становится сложнее.

– Догадался, да, спустя почти четыре года? Ты никогда не обращал внимания на по-настоящему важные вещи, – медленно, с расстановкой произносит Аманда. Не понимаю, откуда в ней столько силы, но она рывком переворачивает меня на спину и вновь заносит испачканный в крови нож. – И семьи у нас тоже никогда не было. Ты жил в каком-то другом мире: там, где существовали твоя исключительность, успешный бизнес и вереница любовниц. Я в него не вписывалась. Я должна была жить в мире, где существует только доктор Браун и необходимость поскорее выйти замуж и съехать от тебя, ага? Ты не хотел возиться со мной. Я была для тебя дерьмом, прилипшим к твоему сверкающему ботинку.

Я кричу до боли в горле, когда она вонзает нож мне в правую ладонь. Перед глазами мелькает яркая белая вспышка, и я уже не замечаю, как меняется взгляд дочери, не слышу, как довольно она смеется, но прекрасно понимаю: так оно и есть. За первым ударом следует второй, а за ним – третий.

Один из них приходится в кость, я едва не теряю сознание от болевого шока.

– И никто, кроме Мастера, не хотел меня слушать. – С выражением мрачного удовлетворения на забрызганном кровью лице Аманда рассекает сухожилия. Я едва могу расслышать сказанные ею слова. – Никто не хотел меня понимать. Только Мастер видел во мне человека. Хоть сейчас-то ты осознаешь? Убийца понимал меня лучше собственного отца.

– Потому что ты такое же чудовище, как и Роудс, – с отвращением хриплю я. – Ты только потому и ушла от него живой, что у него рука не поднялась убивать такую же тварь, как он.

– Думаешь, что-то в этом понимаешь, отец? – Аманда глупо усмехается, ведет нож дальше. Рука горит жгучей болью от кончиков пальцев и до самого локтя. – Нет. И никогда не поймешь.

На глаза непроизвольно наворачиваются слезы. Я задыхаюсь от жутких ощущений и уже почти не слышу дочь. Мне нужно выбраться отсюда – вырваться из лап этой ненормальной, пока она здесь одна.

Сматывающая запястья веревка спадает на пол под натиском беспорядочных ударов Аманды, и я пытаюсь перехватить ее руки. Выгибаюсь, рывком поднимаюсь на ноги и тут же валюсь обратно. У меня нет сил. Сегодня я – Рейнард Гласс – слабее своей бесполезной, не состоявшейся в жизни дочери. Слабее безвольной марионетки серийного убийцы.

Меня мутит, и не только от боли.

– Не выйдет, – улыбается Аманда. – Я всадила тебе достаточное количество транквилизаторов, чтобы ты мог всего лишь пытаться сопротивляться. И еще немного стимуляторов, чтобы было повеселее. Нравится? Уверена, ты разочарован. Ах, Аманда оказалась сильнее меня, быть такого не может. Меня от тебя блевать тянет.

Она пытается пародировать мою манеру говорить, хватает меня за волосы, тащит в сторону и с силой толкает к одному из шкафов. Сверху валятся ярко-красные цветы – осыпают лепестками, пачкают пыльцой.

В ее руках блестит похожий на щипцы инструмент. Думать не хочется, для чего она за него схватилась.

– Постой, Аманда… – Голос у меня тихий, и кажется, будто еще немного, и он тоже перестанет слушаться. – Разве этого ты хочешь?

Слабость накатывает волнами, бледной пеленой накрывает сознание, думать становится тяжелее. Мысли, что дочь побеждает нечестным путем, смешиваются с желанием выжить, и меня уже совсем не волнует, что придется для этого сделать. Я готов ползать перед ней на коленях, остаться инвалидом, но расстаться с жизнью – нет, ни за что.

Я не могу умереть так просто. Не могу умереть от ее руки.

– Ты даже не представляешь насколько, – шепчет Аманда мне на ухо. Ее голос дрожит от удовольствия.

– Но…

Договорить не успеваю. Одно движение – я его даже не замечаю, – и пыльный подвал расплывается перед глазами. Медленно, один за другим Аманда дергает ногти щипцами. Улыбается, будто от всей души наслаждается происходящим, и смотрит мне в глаза.

Понятия не имею, кричу ли я. Глотку дерет от боли, я слышу какие-то хрипы, но уже не могу сказать, принадлежат они мне или это всего лишь голос дочери. Почему я не отключаюсь? Чем она меня накачала?

– Хватит… – едва слышно стону я. – Ты ведь можешь получить все, чего хочешь, Аманда… Деньги, влияние…

Нужны ли чудовищам деньги и влияние? Я не понимаю. Сознание ускользает, картина перед глазами плывет все сильнее: замечаю испачканные в крови щипцы и черные перчатки, в одно мгновение вижу несколько ногтей. Окровавленные, кое-где вырванные вместе с мясом, они сиротливо валяются на грязном полу.

Меня рвет.

– Ты отвратителен, отец. – Аманда брезгливо пинает меня носком ботинка. – Изволь держать все это при себе. К тому же…

Не знаю, какой это по счету ноготь. У меня нет сил взглянуть на свои же руки: я боюсь опустить взгляд и заметить изуродованные обрубки. Чем я заслужил все это?

Перед глазами темнеет.

– Ты со своей философией так жалок. – Аманда дает мне пощечину, не позволяет провалиться в забытье. – Не все в этой жизни можно купить. Но мне так нравится, когда ты молишь о пощаде. Попробуй еще раз, м?

Я готов поддаться, послушаться и исполнить практически любой приказ, но еще на один раз меня не хватает. От накатившего страха, от испытанного ужаса и нестерпимой боли я все-таки теряю сознание.

Не верю, что моя – моя! – жизнь может так легко оборваться.