06/2018

Gonna take an E

Gonna make it three

Gonna make it when you’re down

You’re gonna fuckin’ see

SKYND – Tyler Hadley

Я сосредоточенно перебираю пальцами по клавишам синтезатора – звук эхом отскакивает от стен просторного помещения, теряется под сводами высокого потолка. Сливается с грохотом стучащих по полу капель, заглушает мерное и хриплое дыхание застывшего в соседнем конце помещения человека.

Девятую симфонию Бетховена я знаю наизусть и могу сыграть даже с закрытыми глазами, но сегодня кажется, будто с мелодией что-то не так. Любовь к девятой симфонии досталась мне от Мастера, и спорить с его вкусами вовсе не хочется, но мне нужно найти что-то свое. Я держу ладони уверенно, меняю положение пальцев и вспоминаю совсем другую композицию.

«Марш Тореадора» – когда-то я выбрала его в качестве основного произведения для финального выступления в музыкальной школе. Он звучит мягче и тише девятой симфонии, но отлично перекликается с моим настроением и выбранным для сегодняшнего представления нарядом. С объемной юбкой с красной подкладкой, со светлой блузкой и блестящими тенями на веках, с кроваво-красной помадой на губах.

На лице расцветает легкая улыбка. Нет, до Кармен я все-таки не дотягиваю. Идеальную гармонию разрывает громкий протяжный стон из дальнего конца залы. Терпеть не могу поднимать занавес раньше времени, но контролировать время пробуждения жертвы так же виртуозно, как делает это Мастер, у меня не получается до сих пор.

Прошло уже три года, и не получается. Это раздражает так же сильно, как и тот факт, что я до сих пор не нашла себя. Я продолжение руки настоящего Художника, его кисть, но у меня не выходит написать собственное произведение. Что есть кисть без художника? Ничто. Но мне очень хочется доказать себе обратное.

Я встаю из-за инструмента и натягиваю перчатки, глядя на пристегнутого к металлическому столу частного детектива. Мистер Адам Эванс. Я догадывалась, кто его нанял и зачем, и даже не замечала первое время. Он успел сделать с десяток фотографий, прежде чем я подарила ему свою. Интересно, обратил ли он внимание на птицу? Мне дорогого стоило поймать ворона и прикрепить к его лапе цветок. Будет обидно, если все усилия пойдут коту под хвост.

– Доброе утро, мистер детектив, – улыбаюсь я и обхожу стол.

На нижней полке блестят лезвия, цепочки и медицинские пилы, поблескивают полированным древком дорогие кисти, но ни один из этих инструментов меня сегодня не интересует. Вспоминается красочное представление во время моего выпускного несколько лет назад: насколько же завораживающим был огонь, каким великолепным мгновением казался момент взрыва и взлетающие на воздух и за секунды сгорающие лепестки цветов. Мне понравилось.

Пальцами я провожу по обнаженной груди сегодняшнего холста и размышляю, может ли взрыв быть искусством. Может ли огонь стать частью картины – такой же, какой становятся цветы?

– Что?.. Где я?.. – У Адама заплетается язык, он слабо, но испуганно дергается и пытается оглядеться. Мистеру детективу страшно, и я прекрасно его понимаю: в прошлом мне тоже бывало страшно. И я знаю, что этот страх проходит. – Ты?! Как и зачем ты меня сюда притащила?!

– Я прислала вам приглашение. – Я недовольно поджимаю накрашенные губы в ответ на его крики. Мне по душе другие. – Вы на него не ответили, а молчание, как известно, знак согласия.

– Какое еще приглашение? – Он ничего не соображает и дергается активнее, только сил в организме маловато. Может, я частенько ошибаюсь со временем, но с дозировкой – никогда. Мистер детектив еще долго не отойдет от введенных ему препаратов. – Я не собираюсь участвовать в ваших играх! Выпусти меня отсюда, девочка.

Девочка. От этого слова передергивает, оно пробуждает во мне давно забытые отвратительные воспоминания. Я давно уже не просто девочка. Но холст просто не понимает, куда и почему попал. Картина мира в его голове замкнулась на том, что он успел увидеть: на наших с Мастером способах заниматься любовью.

При мысли о том, что между нами может вклиниться кто-то третий, коробит пуще прежнего. Я недовольно качаю головой и отгоняю в сторону глупые мысли. Кусаю губу, потому что вслед за глупыми приходят мысли иного толка.

Рано, пока еще непозволительно рано об этом думать. Кровь приливает к низу живота против воли, и я глубоко вздыхаю.

– Вы думаете о себе слишком хорошо. – Потянувшись и взявшись за нож, я присматриваюсь к грудной клетке. Знаю, что сначала все равно придется резать. – В тех играх, за которыми подсматривали, вы участвовать точно не будете. Но я обещаю подарить вам удивительное представление. Не расстраивайтесь только, если получится не так красочно, как у других. С этой программой я только дебютирую.

Он, конечно же, не слушает. С непониманием и страхом смотрит на зажатый в руке нож и инстинктивно пытается отодвинуться, пусть и не может. У мистера детектива нет ни малейшего представления – мне так нравится этот каламбур, что я весело смеюсь себе под нос, – о том, что я планирую с ним сделать.

– Так, давай-ка без этих глупых шуточек. Убери нож.

С ним так скучно говорить! В отличие от других жертв, этого я выбрала лишь по остаточному принципу. Мне нужно на ком-то тренироваться, нужно проверить свои способности и методы, а мистер детектив буквально сам пришел ко мне в руки. И даже то, что он не понял изящных намеков, меня не расстраивает.

Нужно понять, способна ли я писать настоящие картины. Достойна ли стать тем, что хочет видеть во мне Мастер. Совершенством.

Я отмечаю четыре точки вокруг сердца и делаю глубокие надрезы. Рассекаю кожу, чувствуя, как поддается мышечная ткань, и останавливаюсь в четверти дюйма от кости. Действовать так же изящно, как и Мастер, я научилась уже давно.

Мистер детектив кричит, стол под ним ходит ходуном. Мрачное, самодовольное лицо Адама Эванса искажает гримаса страха и боли, под плотно сомкнутыми веками наверняка пляшут цветные искры. Но мне хочется заставить его распахнуть глаза, заглянуть в них и проверить, что он чувствует.

Интересно, что скажет Мастер, когда узнает, чем я занимаюсь без него в ставшей почти родной заброшенной подземке? Этим утром он говорил, что будет занят на работе до самого вечера, а я так и не уточнила, что сегодня ночью не зайду к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнет жуткими карими глазами и потянет за цепь, а потом опять напомнит мне, как приятно на самом деле висеть на крюках. В прошлые разы я чуть не сошла с ума от боли и удовольствия. Я отгоняю всплывающие в голове образы, когда тянусь за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас мне вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но Мастер так хорош в гневе… Приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

– Тебе это с рук не сойдет. – Охрипший после криков Адам наконец смотрит на меня: злобно, презрительно, с нотками отвращения. Похожий взгляд время от времени бросал на меня отец. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

– Вы холст, мистер детектив, – со спокойной улыбкой отвечаю я. Достаю из коробки несколько небольших петард и сразу понимаю, что их будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. – Я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной – срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце, – но сдаваться так быстро не хочется. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии, интересно, смогу ли я вплести их в сегодняшнее представление?

Один неверный шаг, и грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Меня разочаровывают собственные идеи.

Или они все-таки не мои? Впервые взрыв устроил Мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у меня хоть когда-нибудь достичь его уровня? Вряд ли.

– Ты в своем уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, – тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманный сегодня ворон, а иллюстрация в одной из прочитанных когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекала не жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв: большую часть из них написали художники, но им все-таки удалось передать всю красоту, которую скрывают в себе люди до последних мгновений жизни.

Самая жуткая птица – это кровавый орел.

Я игнорирую детектива, оставляю его наедине с несколькими глубокими порезами и бросаюсь обратно к синтезатору. Копаюсь на полке неподалеку и вновь смешиваю препарат. В новой идее есть некий символизм.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Я же могу поработать со стороной обратной и подарить детективу крылья.

Предвкушение уже бьется в груди подобно нетерпеливой птице. До чего чудесное сравнение, учитывая обстоятельства.

– Приятно было познакомиться, мистер детектив, – произношу я на выдохе. – Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказалось вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Поглощенная идеей, я не могу найти себе места, пока наконец не дорываюсь до холста. И теперь-то я точно знаю, что буду на нем писать.

Никогда в жизни не работала с такой аккуратностью. Я нежно касаюсь кожи над лопатками и веду скальпель вниз: очерчиваю контур, проникаю глубже. Руки трясутся от возбуждения, подрагивают губы. Страшно подумать, что будет, если у меня все-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей – с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая по столу и пачкающая туфли кровь – все это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается, словно лепестки замысловатого цветка, и под пальцами я ощущаю плотность и жесткость человеческих костей даже сквозь перчатки.

От удовольствия я закусываю нижнюю губу.

С потолка мелкими каплями срывается вода: кажется, на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, я об этом даже не задумываюсь. Пусть себе льет, у меня еще куча работы. Движения тяжелые, осторожные: я так боюсь ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У меня нет на это права.

Красные от крови, но все равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем я поддеваю кожу и пробую снять. Та поддается.

Раздвинуть ребра так, как это описывалось в книге, не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня я себе не позволю. Но у меня есть идея получше. Я тянусь за лилиями и завожу их между ребер. Алые лепестки цветов блестят от крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьется. Редко, на грани, но бьется – я чувствую его движение, когда поправляю одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбка проступает на губах сама собой. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на мистера детектива со стороны, смешивая очередную порцию препарата, я обещаю стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в Мастере.

Что еще может кисть, кроме как подчиниться воле художника?