05/2016

Mix the pleasure with the pain

Lick the honey til it stings

Get you high on everything

Careful what she brings cuz

Pretty girls do ugly things

Night Club – Pretty Girls Do Ugly Things

У меня просто куча дел. Расправившись с парами в Калифорнийском институте искусств, я сразу сказал друзьям, что не успеваю на сегодняшнюю репетицию. Сегодня у меня свидание. И пусть моя девушка товарищам пришлась не по душе, я-то знаю, что она – нечто особенное.

Окрыленный предвкушением и собственными мыслями, я не обращаю внимания на скользнувшую за мной в один из слабо освещенных переулков тень. Затылок прошивает жуткая боль, и я теряю сознание, не успев сообразить, что же произошло. Как жаль, что на свидание я уже не попаду. Правда же?

В помещении, где я прихожу в себя, мрачно и пахнет смесью аптечных лекарств, чернил и чего-то сладкого. Мне мерещится едва заметный запах металла, но в своих ощущениях я уже не уверен. Голова раскалывается, а пошевелить ни одной частью тела не выходит. Конечности плотно связаны, а сам я лежу на холодном и влажном бетонном полу. Еще и без футболки!

Это подвал? С трудом приоткрыв глаза, пытаюсь рассмотреть в царящем здесь полумраке хоть что-нибудь: поодаль виднеются ножки металлической мебели, а буквально в нескольких дюймах находится и источник удушливо-сладкого аромата – огромная охапка свежих ярко-красных паучьих лилий. Поблизости ни людей, ни…

Взгляд падает на стоящий дальше остальных низкий столик. Чем-то он напоминает хирургический и кажется таким же стерильным, но волнует меня не это. На нижнем ярусе столика лежат с десяток, если не больше, разных инструментов: скальпелей, лезвий, каких-то ножей, может быть, даже кухонных, цепочки и аккуратными рядами сложенные кисти. Только я сейчас сто процентов не в больнице и не в квартире какого-нибудь художника, который решил писать с натуры, не спросив разрешения натурщика.

Страх липкой пеленой заволакивает сознание. Я пробую пошевелиться, пробую приподняться или хотя бы проползти в сторону единственной двери, которую приметил в этом мрачном помещении, но тело не слушается. Оно будто бы парализовано: я не могу пошевелить ни одним мускулом и лишь беспомощно двигаю зрачками. Страшно представить, что творится у меня за спиной. Быть может, эта комната на самом деле огромна, и где-то там спрятаны вещи пострашнее лежащих на столике.

Такое паническое чувство страха накатывает на меня впервые в жизни. Неважно, кто затащил меня сюда и напичкал препаратами, от которых я не могу и пальцем двинуть, – важно, что здесь меня едва ли кто-то найдет. Я даже закричать не в состоянии, чтобы привлечь внимание. Да и не уверен, что это поможет. Станет ли кто-то искать меня так быстро? Даже девушка, которая назначила свидание, наверняка просто разочаруется в моей пунктуальности и пришлет пару сообщений, полных недовольства и разочарования. Ни ей, ни кому-либо из ребят не придет в голову, что я попал… куда? К какому-то маньяку? К похитителям? Да кому я нужен-то? У меня денег хватает только на оплату учебы и жизнь, а мои родители – пекари.

Хочется стонать, но с пересохших губ срывается лишь хриплый, едва слышный выдох.

Хлопает дверь. Я слышу шаги и вижу чьи-то тяжелые ботинки – поднять взгляд выше не выходит, – в которые заправлены темные брюки. Судя по размеру обуви и фасону брюк, это женщина. Становится чуть-чуть легче. Женщины – это не так и опасно, она же ничего не сможет мне сделать, даже такому беспомощному, лежащему на холодном бетонном полу.

– Ты проснулся раньше, чем стоило бы. – Глубокий голос кажется знакомым. Я слышал его сто раз, но не могу вспомнить, где и когда. Мозг отказывается работать. – Но это твои проблемы.

До ушей доносится металлический грохот и лязг, а в нос окончательно забивается запах цветов. А судя по тому, что он ужасно чешется, – еще и пыльца. Ненавижу лилии, особенно вот эти, похожие то ли на настоящих пауков, то ли на маленькие взрывы на стеблях, но и хрен бы с ними. Я все пытаюсь вспомнить, где слышал этот голос раньше.

Что-то громко щелкает, отвлекая меня от панических раздумий, и страх накатывает новой волной. Женщина или нет, а той кучей инструментов она может сделать мне больно. Может покалечить, оставить инвалидом. Может даже убить. Но не станет же, правда? Женщины не такие! Они мягкие, сочувствующие, да и вообще… Что за панический бред у меня в голове?! Выбираться надо, а не на вымышленную доброту надеяться!

Она ходит туда-сюда и в один момент бросает близ низкого столика туфли – черные кожаные туфли на устойчивом высоком каблуке и платформе. Я не разбираюсь в женской обуви, но помню, что подобные массивные туфли с закрытым носом и ремешками любит Аманда.

Аманда! Вот чей это голос. Но этого просто не может быть. Аманда – своеобразная девушка из университета, с художественного направления, которая отлично играет на фортепиано, танцует и постоянно ходит в неуместно вычурных платьях. Своеобразная, но не настолько. Я не могу представить ее в сыром подвале, под завязку набитом ножами и пилами. Это просто совпадение.

Но когда женщина опускается рядом со мной на колени и придирчиво осматривает мой обнаженный торс, я узнаю ее лицо. Большие серые глаза, острые и кое-где грубоватые черты лица, пухловатые губы. Узнаю светлые – седые – волосы, на этот раз собранные в хвост.

Не совпадение.

– Разве ты не хотел свидания, Майкл? – Аманда улыбается и берет меня за руку, перебирая пальцы, словно хочет выбрать какой-то один. А вдруг так и есть? Уверенность тает быстрее, чем кусок льда на раскаленной сковороде.

Она смотрит и смотрит, примеряется, пока наконец не останавливается на указательном пальце. Я не могу произнести ни слова, не могу скривиться, когда ее улыбка превращается в жуткий оскал. В ее обычно светлых, вдохновенных глазах плещутся жестокость и нечто, что можно описать лишь словом «безумие». Или одержимость.

Когда Аманда вытягивает мою руку и широко расставляет пальцы, я вдруг слышу классическую музыку – она доносится из-за той самой двери. Зачем? Меня внутренне трясет от ужаса. Я вдруг понимаю, что за дверью играет девятая симфония Бетховена, будто это знание может хоть как-то помочь. Наверняка мозг просто пытается отвлечься. Аманда заносит над ладонью один из ножей со столика, а я очень хочу зажмуриться. Не получается.

Пронзительный крик заглушает собой и музыку, и голос Аманды. Боль застилает глаза, стирает границы подвальной комнаты и перебивает силу тех препаратов, которыми меня обкололи или опоили. Запах крови усиливается. Переводить взгляд направо не хочется: я и так прекрасно чувствую, что Аманда только что одним движением отсекла мне палец. Как же, мать его, больно. Она сумасшедшая. Хочется провалиться обратно во тьму – туда, где я не буду ничего чувствовать, где не буду ничего видеть.

«Да брось, Майк, неужели и правда хочешь ее позвать? Она ж не от мира сего». – Не знаю, почему вспоминаю слова лучшего друга именно сейчас. Смешно даже. Аманда-то и впрямь оказалась не от мира сего.

– Два. – На лице Аманды играет блаженство, когда я вновь слышу ее голос. Она заносит надо мной еще один инструмент – на этот раз с цепочкой. Прошу, пусть все это прекратится или окажется дурным сном, но боги не отвечают на мои молитвы.

Мышцы медленно приходят в движение, и вот я уже могу дергаться и даже двигать глазами, только уже слишком поздно. Мне хватает сил только на очередной вопль. Я не разбираю, что там говорит Аманда, зато отлично слышу музыку: она будто бы становится громче и накрывает собой весь подвал.

Пожалуйста, хватит. Пожалуйста. Пожалуйста! Я лишился уже четырех пальцев – указательных и безымянных на обеих руках. Почему, блядь, я не потерял сознание от болевого шока? Мир перед глазами расплывается и тонет в красноватой дымке. Это моя кровь или те похожие на пауков жуткие лилии?

Когда Аманда склоняется над моей грудной клеткой, я молюсь, чтобы вот сейчас зазвонил будильник, и я проснулся. Только будильник не звонит. Темные резиновые перчатки испачканы в крови, на плотной толстовке виднеются пятна, но Аманда выглядит такой спокойной и уверенной, словно издевается над людьми каждый день. Так, словно и убийство для нее ничего не значит.

Она и меня собирается убить. Это точно. Боже мой!

– Не переживай, Майкл. Ты запомнишь это на всю жизнь. Разве тебе никогда не хотелось стать частью чего-то грандиозного? Поверь мне, так тебя хотя бы запомнят – и ты станешь знаменитым, как и хотел. Я сделаю тебя частью настоящего представления.

Я хочу играть в рок-группе и срывать овации на концертах. Хотел. Сейчас-то понимаю, что моей мечте едва ли суждено сбыться.

Тонкой бледной рукой Аманда нажимает на скальпель с ненормальной для ее телосложения силой, и я едва не срываю голос от крика, захлебываясь слезами. Пусть все это наконец кончится. Пусть она остановится, или пусть творит что хочет, только позволит мне отключиться. Но Аманда лишь делает четыре поперечных, не самых глубоких надреза в районе сердца и поднимается с пола.

– А теперь отдохни. Ты еще не готов.

– Нет, – хриплю я. Пожалуйста! Прошу!

– Да, – улыбается Аманда. – К представлению надо подготовиться. Не переживай, ты не умрешь. Не сразу.

Она отходит на пару шагов в сторону и расстегивает толстовку. Я наконец понимаю, почему кофта казалась такой объемной, – под ней Аманда прятала платье. А теперь отбрасывает толстовку в сторону и стягивает ботинки, следом за ними – брюки. В длинном черном платье, украшенном пышными красными аксессуарами в районе декольте и в тяжелых туфлях, Аманда вдруг становится похожа на одну из лежащих рядом лилий.

Да что, черт возьми, происходит?! Ох, будто мне не плевать.

Дверь хлопает снова. Сквозь застилающую взгляд мутную пелену я вижу незнакомого мужчину – он явно старше нас с Амандой, темные волосы отбрасывают тень на лицо, не позволяя разглядеть глаза, а на губах играет слишком уж довольная улыбка. Хочется позвать на помощь, но все надежды тают раньше, чем я успеваю открыть рот. Тело пробивает очередная волна дрожи, когда этот человек сам распускает собранные в хвост волосы Аманды и не обращает ни малейшего внимания на меня – искалеченного, изуродованного, лежащего в луже собственной крови.

– Замечательно, – говорит мужчина. Шелестящий с хрипотцой голос сам по себе пугает, не говоря уже о тоне. Выходит, я обречен. – А теперь, дорогая, время уступить сцену настоящему Мастеру.

Я теряю сознание раньше, чем успеваю почувствовать на себе новые прикосновения.