04/1998

So to hell with good intentions

So to hell is where I’ll go

But the Devil makes exceptions

For All-American psychos

Ice Nine Kills – Hip to Be Scared

Какие только слухи ни ходят о нашей семье на Пайнхерст-Драйв: говорят, младшие сыновья Офелии болтаются где попало, а я и вовсе веду себя подозрительно. Симмонсы из пятого дома утверждали, будто видели меня у себя во дворе посреди ночи, но никто им не поверил: я кажусь самым спокойным и адекватным в семье. Я всегда собран, серьезен, да и отметки у меня приличные. Другое дело – мои младшие братья-погодки, настоящие занозы в заднице всей улицы.

Рядом со мной, шестнадцатилетним парнем, который таскается по району со скрипкой наперевес, они выглядят неудачными попытками родителей склеить собственный брак. Никто знает, что творится в семье на самом деле, но в счастье Офелии и Ричарда Роудсов давно уже не верят даже соседи.

– Заткнись, сколько можно верещать! – орет отец во все горло – так, что из гостиной его слышно даже в подвале. Голос матери же доносится едва слышными отголосками, я даже слов различить не могу. – Да плевать мне, что вы там делаете! Не видишь, что ли, что я занят? Хоть раз займись делами, ну!

На несколько мгновений на подвал опускается тишина, а затем ее разрывает пронзительный плач младшего брата – то ли Гарри, то ли Стивена. Я не различаю их по голосу, да и не хочу. И в подвале прячусь, потому что здорово устал от нездоровой атмосферы дома: с тех пор как родители взяли в привычку строить из себя примерных супругов, жизнь превратилась в пытку худшую, чем лет пять назад.

Чего проще – прятаться от отца, помалкивать и не попадаться ему на глаза лишний раз, когда он переберет с выпивкой. А вот спрятаться от матери и младших братьев практически невозможно: они находят меня везде, куда бы я ни сунулся. Иногда кажется, будто мать читает если не все, то часть моих мыслей точно.

«Куда это ты собрался, дорогой? Подожди, мы пойдем с тобой, я только мальчиков одену. Дорогой, не хочешь прогуляться с нами до парка? Разве тебе не по душе лилии? Просто чудесные цветы, только взгляни». Лилии – символ смерти с въедливым удушливо-сладким запахом, и от них у меня свербит в носу. От них чихают младшие братья и злится отец. Но матери плевать – она приносит цветы в дом каждый день, ставит в уродливую вазу у телевизора и любуется ими, словно произведением искусства.

Понимает ли мама, что такое искусство? Я вздыхаю и прикрываю глаза, не обращая внимания на очередной пронзительный крик. Смешиваю красную краску на палитре, быстрыми, но аккуратными мазками пишу закат на холсте. Этюдник кое-как вписался в подвал, но работать все равно приходится пригнувшись. Места здесь маловато: все заставлено шкафами, коробками со старыми вещами, к стене у двери прислонены видавшие виды лыжи, и стоят они там уже лет десять, если не дольше.

Мать называет это памятью, я – хламом. Избавиться бы от всего этого, точно как от доносящихся сверху воплей. Но я лишь качаю головой, поднимая одну из баночек с густой и тягучей краской, набираю чуть больше нужного и добавляю на палитру. Закат особенно красив в этом оттенке красного – темном, почти бордовом. Несколько ярких штрихов, ярко-красных и даже оранжевых линий, и пейзаж можно будет смело сдавать преподавателю.

Написать закат стоило с натуры, но побыть в одиночестве и сосредоточиться я могу только в сыром и пыльном подвале. И пусть из освещения здесь одна только лампа, сиротливо свисающая с потолка, толком не закрепленная, зато никому из родных или соседей не придет в голову приставать ко мне. Задавать вопросы, смотреть в глаза. Их взгляды я терпеть не могу – полные любопытства, но вместе с тем такие безразличные и пустые. Как тупые, лишенные искры понимания глаза Гарри и Стивена.

Братья еще слишком малы, чтобы хоть что-то соображать. Их не беспокоят ни крики отца, ни причитания матери: они к ним привыкли. На них, в отличие от меня, отец руку не поднимал. Озлобленный и готовый душу продать за возможность провести вечер в компании бутылки-другой, кое-что он все-таки понимает: если он еще хоть раз навредит кому-то из детей, разбираться будет не со мной, а с полицией.

До чего же просто поставить такого человека на место. До последнего строящий из себя льва перед запуганной женой и ребенком, он превращается в жалкого червя рядом с противником посерьезнее. И глаза его напоминают два грязных заросших тиной пруда. Меня тошнит от него.

Едва заметные шрамы на запястьях отзываются фантомной болью. Два с половиной года как отец бросил привычку угрожать мне раскаленными столовыми приборами. Год как он не может ко мне и на шаг подойти. И правильно. Я сильнее, умнее и знаю гораздо больше, чем любой другой шестнадцатилетний парень. Потому что я давно уже научился себя контролировать. Себя, свою жизнь и даже окружающих. Некоторых соседей, мать и младших братьев – с последними пока получается так себе, но это лишь вопрос времени. Нужно приложить чуть больше усилий, и я сумею повлиять на любого.

В конце концов, у всех есть слабости. Моя слабость – настоящее искусство. Даже сейчас, когда я расчерчиваю пейзаж последними мазками, у меня зудит под лопаткой – до боли знакомое чувство неудовлетворенности. Картина далека от совершенства и не имеет ничего общего с настоящим искусством. Пейзажи акварелью, карандашные наброски, концерты в музыкальной школе – неважно, по классу скрипки или фортепиано, – факультативные уроки актерского мастерства – всего лишь суррогат, и его давно недостаточно. Хочется больше, с головой окунуться в настоящий, живой мир. Совсем не такой, какой я привык видеть на серой и унылой Пайнхерст-Драйв. Совсем не такой, в каком живут родители. Совсем не такой, в какой они пытались втянуть и меня.

Закат выглядит просто чудесно. Новая краска, смешанная только этим вечером, показала себя замечательно. Жаль, что повторить результат не выйдет.

Я отодвигаю этюдник к стене, смахиваю с небольшого деревянного столика остатки засохшей акварели, закрываю лотки с краской и убираю палитру на верхнюю полку ближайшего стеллажа. Под столом, подобно маленькому перекати-полю, болтается туда-сюда крупный клок кошачьей шерсти. Стоило бы подняться наверх, привести палитру в порядок, отмыть заляпанные краской руки, но крики в гостиной и столовой не утихают.

Сегодня отец снова пьян.

– Да чтоб тебя, Офелия!

Потолок в подвале ходит ходуном, а значит, отец только что вскочил с дивана и тяжелым шагом двинулся к матери. Я буквально вижу, как он замахивается и неловко опускает руку, поймав взгляд кого-нибудь из братьев. Тронешь – окажешься за решеткой. Никакого больше уютного гнездышка, где жена раз за разом обхаживает тебя, сколько бы ты ее ни избивал. Никакого бейсбола по воскресеньям. Никакого самоуправства. Окажись отец в тюрьме, он быстро превратился бы в кого-то вроде матери: в безвольную куклу, неспособную за себя постоять. И если мать руководствовалась чужим мнением, прислушивалась к шепоткам соседей, то отцу пришлось бы руководствоваться приказами.

Приказами тех, кто нещадно лупил бы его изо дня в день. Тех, для кого он был бы самым слабым. Беззащитным. Я довольно ухмыляюсь себе под нос. Если выйти из подвала сейчас, никто не обратит на меня внимания. Отец кинет взгляд через плечо, но промолчит, а мать покачает головой, но останется с Гарри и Стивеном. Вдруг отца все-таки переклинит? Для младших детей она жуткой судьбы не хочет.

Предательница. Сколько лет прошло, а я ее так и не простил. Самая важная женщина в моей жизни – чудесная, пусть и с отвратительным вкусом, – предала меня в прошлом и предает каждый день в настоящем. Когда не дает младшим братьям пойти по моим стопам. Когда раз за разом выбирает Гарри и Стивена. Когда забывает, что я вообще существую.

Останься я в подвале еще на несколько часов, никто и не заметит моего отсутствия. Разве что миссис Харрис из соседнего дома спросит, почему это меня не видно, неужели я заболел? Слишком уж любопытная и глазастая у нас соседка, но пока что она единственная, кто в состоянии сложить два и два и получить четыре, а не три или пять.

Четыре. Я придирчиво оглядываю закрепленный на этюднике холст, пересчитываю освещенные закатным солнцем дома – ровно четыре. А за ними – четыре вершины холмов. Вокруг солнца сгрудились четыре облака. Четыре – чудесная цифра.

– Заткни ты его уже! – кричит отец в ответ на детский плач.

Но даже если бы родители завели четвертого ребенка, это бы их не спасло. Они обречены, как бы ни старались, и связывает их по сей день разве что нежелание бодаться с судами, оправдываться перед социальной службой и видеть полицейских на пороге дома.

Пожалуй, этюдник лучше оставить в подвале. Я вернусь за ним и за холстом чуть позже. Может быть, добавлю еще немного красок закатному солнцу – бордово-красному, с яркими красновато-розовыми прожилками. Чудесному. Но для начала нужно найти, из чего смешать еще один оттенок красного. Понять, сможет ли он передать хотя бы часть того, что я желаю показать миру.

– Да брось, дорогой, ничего страшного. – Голос матери становится громче и разборчивее, когда я поднимаюсь по лестнице и замираю у обшарпанной деревянной двери. За прошедшее лето я сильно вытянулся и сейчас едва не задеваю потолок макушкой. Здесь, в небольшом коридоре, ведущем к подвальной лестнице, слишком уж низкие потолки. – Я все приведу в порядок. Пожалуйста, ты не мог бы…

– Катись к черту, Офелия, – бросает отец брезгливо и чем-то грохочет. Наверняка снова смахивает под стол пепельницу или стучит ею о подлокотник дивана. Сбрасывает напряжение. Я наизусть выучил все его привычки. – И спиногрызов забери. Задолбали орать, голова уже от их воплей пухнет.

– Они же еще дети, Рич! Гарри еще даже трех нет!

Гарри не было и года, когда отец в последний раз прижигал мои запястья раскаленным ножом. Гарри мать всегда забирала с собой.

– Вот и следи за ними, раз они дети! Ты мать, это твоя работа!

Мать не из тех, кто станет возражать и спорить, наверняка она попытается вразумить отца – безуспешно, как всегда, – но прислушиваться к ним я не собираюсь. Незаметно выскальзываю в прихожую, ровно четыре секунды стою в тени массивного платяного шкафа и выхожу на улицу под очередной недовольный крик отца.

Никогда матери его не вразумить, но она больше не боится. Теперь она знает, что пригрозить ему можно телефоном, а еще можно крикнуть погромче и привлечь внимание миссис Харрис, которая на этот раз точно позвонит в полицию. И отец тоже об этом знает. Я научил его опасаться телефона так же, как опасалась меня соседская кошка.

Кошачья кровь все-таки совсем не того оттенка красного, но если смешать ее с акварелью, то выходит очень даже неплохо. Но неплохо – вовсе не то, чего мне хочется. Неплохо – то же, что и никак. Этого недостаточно. Должен существовать идеальный оттенок.

И когда-нибудь я его найду.