06/2015

Watch me get it get it wrong at the top of my lungs

While you front for every one, while you tip toe for fun

I can scream until your ears bleed, you’re never gonna hear me

You hear what you want, but you never wanted me

Icon for Hire – Watch Me

Тем же вечером мы с отцом сидим на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы противно тикают, рассекая висящую в комнате почти осязаемую тишину. Я жду, когда что-то произойдет: отец наконец взорвется криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах, лопнет с оглушительным звоном какой-нибудь из бокалов в шкафу или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким мы наблюдали во время выпускного.

Но ничего не происходит.

– Аманда, я жду объяснений. – В голосе отца не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Да и вздыхает с явной досадой.

И я вздыхаю вслед за ним. Будет куда легче, если он все-таки научится демонстрировать эмоции: быть может, тогда я все-таки его пойму. С раннего детства он кажется мне безразличной, увлеченной одной лишь работой машиной. А я – в этом сомневаться не приходится – представляюсь ему ходячей проблемой. Здоровенной такой, худшей во вселенной.

Сколько себя помню, отец был уверен, что единственная тяжесть в моей жизни – недостаточное количество визитов к психотерапевту. Я подавляю рвущуюся изнутри улыбку. Столько времени, денег и попыток заглушить ужасный голос внутри, столько стараний доктора Браун, которые раз за разом перечеркивал отец. Игнорируя меня, стигматизируя травмы и не обращая внимания на попытки с ним общаться, он сам из года в год толкал меня в объятия человека, которого мы оба так по-разному ненавидим.

Мне просто нужно было немного понимания. Он это осознает? Вряд ли.

– Каких? – Я устало подпираю голову рукой и поудобнее устраиваюсь на стуле. Достаю телефон и лениво перелистываю список любимых песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.

– Кто это был? – спрашивает он, скрестив руки на груди, и смотрит так, словно я в чем-то виновата. О, ему лучше не знать в чем. – Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя – не представляю, где вчерашняя старшеклассница может познакомиться со взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?

Я гляжу на отца в ответ и не осознаю, как он может не понимать очевидных вещей. Конечно, я не жду, что отец вдруг догадается обо всем, что я натворила, – о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов, или где я пропадаю ночами, а иногда и днями, или чем занимаюсь и почему у меня уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Чтобы ответить на эти вопросы, он должен меня понять, а до понимания ему как до Луны. Но догадаться о чем-нибудь мог ведь. Ну хоть о чем-то!

Интересно, как бы сложилась моя жизнь, будь отец чуть более чутким? Наверняка рано или поздно я нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на моего монстра и выплеснула бы на этого человека все ненормальные эмоции. Отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в моей душе Лоуренс Роудс. Тогда, в далекие четырнадцать, и потом, во время визитов в тюрьму. Он продолжает и по сей день.

Ни одна песня не подходит под настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, я вспоминаю о чудесных красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

– Парень. – В моем ответе нет конкретики.

Я не смогу объяснить, даже если и захочу. «Серийный убийца, которого вытащили из тюрьмы на твои же деньги», – так я скажу? Нет, конечно же нет.

– Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться. – Глупые смешки срываются с губ между словами. Встречаться. Мы с монстром не начинали встречаться, наши отношения не имеют ничего общего с романтическими. Не знаю, как называется происходящее между нами. Болезнью? – Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да меня там никто терпеть не мог, только избивали и в шкафчик запихивали. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В голосе явно сквозит детская обида. Я помню очень многое из того, что стоило бы забыть, и грехи отца отложились в памяти почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырех и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую я не смогу никогда.

«Сделай мне больно. Еще больнее». – Как же забавно, что иногда я прошу об этом сама. К счастью, не отца.

– Не говори глупостей. – Он наступает на те же грабли: отмахивается от меня. Не видит проблемы: наверняка свято верит, что все они только у меня в голове. О, он даже не догадывается, что в ней происходит. – Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего восемнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Мне уже так смешно, что я не могу держаться и хохочу в голос, запрокидывая голову. Мы с отцом живем в разных мирах, боже мой. Смех мой стихает так же резко, как и начался.

– Тридцать два, – зачем-то поправляю я.

– Не верю, что доктор Браун могла посчитать это улучшением, – бросает он с отвращением. Его тошнит от меня не меньше, чем от монстра. В памяти всплывают предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да, глупо отрицать, я тоже тот еще монстр. – И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла еще до таких отношений.

Запреты отца, конечно, веселят, но я больше не смеюсь. Он не обращает внимания, сколько раз и куда я ухожу из дома, но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, я ведь позволяю себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Я закатываю глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях». – Слова монстра вспоминаются внезапно. Хочется вернуться в прошлое и встать перед ним на колени назло отцу. Жаль, не получится.

– Каких – таких? – интересуюсь я, лениво растягивая слова. Улыбаюсь дурно и неприятно. – И что ты собрался мне запрещать, если это мое последнее лето дома? Университет уже давно принял документы, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоем поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит мне – отец неустанно напоминает об этом каждый раз, когда я покрываю стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят меня с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от моего желания рисовать, но я уже поступила на художественный факультет и буду писать картины столько, сколько вздумается. Пусть и самые обычные.

– Мне все равно, Аманда. – Не способный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по поверхности пальцами. Меня здорово подташнивает от его пресности. Ему не хватает искры. – Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие, как ты, даром не нужны. Но вести себя прилично изволь – тебя, в конце концов, еще замуж потом выдавать.

– Жду не дождусь этого представления. – И на этот раз на моих губах играет противная ухмылка.

Отец не понимает каламбура и ни на мгновение не меняется в лице. Я разочарованно вздыхаю и поднимаюсь из-за стола, прихватывая с собой телефон.

– И не вздумай все испортить, Аманда.

Если и есть что-то, в чем я, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы все портить. И я наверняка оправдаю худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

А я – нет. И он сам приложил к этому руку.