Я впервые путешествую одна.

Удивительно, но меня никто не остановил – ни на автостанции, ни при посадке в автобус. Пока мы не выехали из Цуриба, я каждую минуту ожидала, что на мое плечо ляжет чья-то рука и суровый голос произнесет, чтобы я не позорила семью и не совершала того, о чем потом пожалею. В ожидании автобуса я несколько раз порывалась уйти. Мне казалось, объемная сумка является красноречивым доказательством моего преступления и, когда меня вернут домой, станет очевидно, что я заранее все продумала, раз взяла столько вещей.

При посадке в автобус я натянула на лицо платок и ссутулилась, чтобы казаться незаметней; напрасные ухищрения, ведь в Цурибе местные узнаю́т друг друга издалека. Со мной здоровались, я кивала в ответ. Ну почему первый рейс до Буйнакска в восемь часов утра, когда уже так светло?..

Водитель проверил мой билет и махнул в сторону салона: проходи, мол. Почти все места в дальнем конце, предназначенном для женщин, оказались свободны. Я села у окна, сумку поставила на колени. Хотя ее можно было оставить в багажном отделении, я решила этого не делать на случай, если придется быстро покинуть автобус.

От Цуриба до Буйнакска больше четырех часов езды. В пути предусмотрена одна остановка на заправочной станции, чтобы пассажиры могли сходить в туалет. В Буйнакске нужно пересесть на автобус в Махачкалу, до которой еще два часа пути.

Я заранее изучила расписание автобусов, вывешенное на автостанции. С поездами оказалось сложнее. Я обошла все газетные киоски, пока не нашла экземпляр прошлогоднего расписания. В нем значился только один поезд до Ставрополя, с пересадкой в Минеральных Водах, отправлением из Махачкалы по понедельникам и четвергам.

Остается надеяться, что расписание не устарело и поезд не перенесли на другой день, иначе мне придется ночевать на вокзале. Отец, узнав о моем исчезновении, тут же отправится в погоню, и единственный шанс избежать встречи с ним – как можно скорее сесть в поезд.

Отец будет в бешенстве, когда узнает, что я украла у него деньги. Неважно, что мы одна семья и это и мои деньги тоже; я взяла их без спросу, значит, совершила кражу. Уже из-за одного этого меня нужно вернуть домой и заставить искупить свои грехи. Я сбежала из дому, опозорив и родню, и жениха, который вправе потребовать от отца возврата подарков и денежную компенсацию за понесенные расходы. Хотя я не взяла с собой ни одного подарка Гаджи Закировича, это не умаляет тяжести моего проступка. Самое ужасное, что приглашения уже разосланы, и теперь придется их отзывать, а худшего позора для мужчины не придумать.

Я думаю об этом всю дорогу до Буйнакска, не обращая внимания на места, мимо которых мы проезжаем. Глядя в окно, я вижу лишь то, что стоит перед моим мысленным взором. Представляю, как тетя входит в мою комнату, чтобы узнать, почему я не приготовила завтрак, и видит записку, в которой я прошу не искать меня (бесполезная просьба, но нужно ведь было что-то написать). Тетя начинает плакать и ругать меня, потом зовет сыновей и говорит, что я сбежала. Нуцал признается, что сообщил мне адрес Арсена. Агабек бежит к моему отцу, но того нет дома. Марьям говорит Агабеку то, о чем я узнала накануне: отец рано утром уехал в Гуниб обсудить финансовые вопросы с Гаджи Закировичем и с моим дядей, который изъявил желание помочь со свадьбой, ведь я – единственная дочь его сестры, гибель которой тяжким грузом лежит на его совести. Телефона нет ни у Гаджи Закировича, ни у дяди. Поэтому отец узнает о случившемся, когда я уже сяду в поезд (если расписание не поменяли, а в кассе остались билеты).

Накануне я легла как обычно, но от переживаний не сомкнула глаз и по этой же причине не съела за ужином ни кусочка. Перед рассветом я поднялась, заправила постель, написала записку, припрятанные с вечера лепешки и сыр засунула в сумку вместе с бутылкой воды. Надела темное платье, коричневую кофту, закрытые туфли на плоской подошве и часы – подарок отца на окончание школы, хотя обычно их не ношу. Из дома вышла за полчаса до того, как тетя и братья встанут к намазу. Время до открытия автостанции провела на скамейке в парке.

Если спросят, почему я путешествую одна, я скажу, что еду к мужу, вызвавшему меня телеграммой в Ставрополь. Кольцо я повернула камнем внутрь, чтобы было похоже на обручальное. Во времена молодости моей мамы меня не пустили бы в автобус без сопровождения опекуна, и билет я не смогла бы купить, даже имея паспорт. В аулах до сих пор так. Я рада, что живу в Цурибе и что между Цурибом и Буйнакском наладили автобусное сообщение. Раньше до города можно было добраться только на машине.

На заправочной станции я вместе с несколькими пассажирками направляюсь к женскому туалету. Сумку пришлось оставить в салоне. Я нервничаю, мне не терпится поскорее вернуться в автобус. Прошу женщину, которая стоит в очереди первая, меня пропустить. Вру, что беременна. Она кидает взгляд на мое просторное платье и молча отодвигается.

Автобус въезжает в Буйнакск в начале первого. На автостанции я покупаю билет до Махачкалы, отправление в 12:50. Надеюсь, мы не попадем в пробку или в аварию, иначе я опоздаю на поезд, который, если верить расписанию, отходит в 16:10; к тому же я понятия не имею, где находится вокзал и как до него добираться. Я никогда не была в Махачкале. Это большой город, в котором легко потеряться, а карты у меня нет.

От бессонной ночи, запаха бензина, переживаний и жажды (вода в бутылке закончилась, а рядом с автостанцией не оказалось магазина) у меня разболелась голова. Пришлось попить из-под крана в туалете; вода была теплой и отдавала ржавчиной.

В автобусе я сняла кофту, свернула ее валиком и подложила под голову. Дорога плохая, на каждом ухабе автобус подбрасывает. В очередной раз ударившись головой о стекло, я выпрямилась и наткнулась на взгляд молодой женщины, сидящей у окна с противоположной стороны. Оба сиденья у прохода – с моей и с ее стороны – свободны.

Увидев, что я поймала ее взгляд, женщина быстро осматривается и пересаживается ко мне.

– Ты не против?

– Нет, – машинально отвечаю я, хотя на самом деле еще как против.

– Я Замира.

– Киштама.

– Путешествуешь?

– Н-нет…

– Но ты ведь едешь одна? – Женщина бросает быстрый взгляд на переднюю часть салона, где сидят мужчины.

Под натиском вопросов я вначале теряюсь, а потом вспоминаю свою легенду.

– Я еду к мужу. Он вызвал меня телеграммой.

– В Махачкалу?

– Нет. В Ставрополь.

Замира удивленно вскидывает брови:

– Он позволил тебе ехать одной в такую даль?

– Муж мне доверяет. И меня некому сопровождать.

– У тебя ни отца, ни братьев, ни свекра?

Меня охватывает раздражение. Какое ей дело, куда я еду и с кем? Неужели меня уже объявили в розыск и она специально села в автобус, чтобы за мной проследить?

Нет, глупости. Женщина не станет доносить на сестру по религии. Да и не мог отец сообщить в милицию так быстро, он еще даже не знает, что я уехала. А когда узнает, в милицию не пойдет. Это семейное дело. Отец во что бы то ни стало постарается избежать огласки.

– Прости, что расспрашиваю, но я должна убедиться, что ты едешь без сопровождения. Мне нужна спутница. Одна я… боюсь.

– Чего боишься?

– Того, что меня поймают.

Замира колеблется, не понимая, можно ли мне довериться, а потом шепчет:

– Я сбежала из дома.

«И ты тоже?» – едва не восклицаю я, но вовремя сдерживаюсь. Пристально смотрю на Замиру, по-новому оценивая ее в свете того, что она сказала.

Она молодая, всего года на два старше меня. Красивая, но лицо изможденное, словно она перенесла тяжелую болезнь. Глаза тревожные, грустные. Одета в такое же, как у меня, темное платье с рукавами, закрывающими фаланги пальцев, и хиджаб; в ее сумке, насколько я могу судить, почти нет вещей.

Я поворачиваюсь и смотрю в щель между сиденьями. За нами сидят две пожилые женщины. Одна спит, вторая смотрит в окно. Вряд ли она что-то предпримет, даже если услышит. Но я все равно понижаю голос до чуть слышного шепота:

– Ты из Буйнакска?

– Нет, – таким же шепотом отвечает Замира. – Из Манасаула.

– Где это?

– Село в десяти километрах от Буйнакска. Я вышла затемно и шла пешком. Если слышала шум мотора – пряталась в кустах, пока машина не проедет.

– У твоего отца есть машина?

– Мой отец умер. Машина есть у мужа.

– Так ты от мужа сбежала?!

Замира кивает. Я вглядываюсь в ее лицо и вижу зеленовато-желтый синяк на скуле и тонкий белесый шрам между виском и левой бровью, убегающий под хиджаб. С такими же отметинами ходит тетя Саида. Мое сердце сжимается от сочувствия и бессильного гнева.

– Киштама, пожалуйста, помоги! Я нигде, кроме Манасаула, не была, даже в Буйнакске оказалась в первый раз. Меня из дому выпускали только в школу, а в пятнадцать лет выдали замуж, все эти четыре года я ходила только к матери, которая на соседней улице живет.

– Ты паспорт взяла?

Замира качает головой.

– Паспорта всех своих жен Идрис хранит в своем кабинете. Я никак не могла туда попасть.

– В каком смысле – всех своих жен?

– У Идриса три жены. Я младшая.

Разве такое возможно? Многоженство запрещено законом и, насколько я знаю, давно не практикуется. Во всяком случае, в Цурибе ни у кого из мужчин нет даже второй жены, не говоря о третьей. По телевизору осуждают тех, кто заводит неофициальную вторую семью. Но за закрытыми дверями, особенно в отдаленных районах, может происходить что угодно.

– Что тебя так удивило? – Замира улыбается.

Улыбка неестественная, натянутая. Да уж, ситуацию, в которой она оказалась, не назовешь веселой. По сравнению с ней моя история кажется такой обыденной.

У меня на языке крутится множество вопросов, но сейчас не время и не место их задавать, тем более женщина, которая сидит позади, кажется, прислушивается к нашему разговору.

– У тебя есть родственники в Махачкале?

– Нет. Только в Манасауле. Я купила билет на первый же автобус. Мне все равно, куда ехать.

– А братья у тебя есть?

Мне нужно знать, кто еще кроме мужа может пуститься за ней в погоню. Замира понимает, почему я задала этот вопрос, и качает головой:

– Братья еще маленькие. Есть дядя, брат отца. Он наверняка решит вернуть меня домой.

– Но если твоя мама за тебя вступится…

– У нее нет права голоса. Когда отец сказал, что отдает меня за Идриса, она даже возразить не посмела. Ее саму выдали второй женой. Первая жена отца, Суфият, умерла восемь лет назад, а до этого мы все, включая пятерых детей Суфият, жили в одном доме, и им обеим приходилось мириться с существованием друг друга.

Какое-то время я молчу, осмысливая услышанное. Потом спрашиваю:

– Ты останешься в Махачкале?

– Нет! – быстро отвечает Замира. – Меня там найдут.

– И куда ты поедешь?

– Не знаю. Можно с тобой?

В глазах Замиры – мольба и надежда. Я не знаю, что ответить. Она исступленно шепчет:

– Пожалуйста, Киштама! Мне бы только добраться до Ставрополя, это уже Россия… Если не захочешь, мы не будем там общаться. Я не побеспокою твоего мужа. Клянусь, он даже не узнает…

– Деньги на билет у тебя есть?

Мне стыдно за свой вопрос, но я не могла не спросить. У меня денег совсем немного. Купюры, которые я выхватила из комода, оказались мелкими. Я только потом вспомнила, что отец всегда кладет крупные купюры в самый низ пачки.

– У меня есть вот это.

Замира приподнимает рукав и показывает запястье с двумя массивными золотыми браслетами, украшенными арабским орнаментом.

– И вот это.

Она оттягивает ткань хиджаба, открывая убегающий к волосам шрам, и я вижу тяжелые золотые серьги, по виду старинные и дорогие.

– В кассе вряд ли обменяют билет на драгоценности, это ведь не ломбард.

– Что-нибудь придумаем.

Замира употребила множественное число, словно я уже согласилась взять ее с собой. Теперь неудобно отказаться, хотя я предпочла бы ехать одна – так меньше шансов привлечь внимание, тем более если Замиру станут искать.

С другой стороны, она нуждается в помощи. Разве я могу ей отказать?

– Ты голодная? У меня есть лепешка и немного сыра.

Замира кивает. Я достаю остатки еды и отдаю ей. Она, в свою очередь, вынимает из сумки бутылку с водой и предлагает мне. Жадно пью, возвращаю бутылку Замире. Она торопливо ест, словно боится, что у нее отнимут еду. Тактично отворачиваюсь и смотрю в окно. Дорога пролегает через каньон; горы так близко, что кажется, еще минута – и автобус окажется зажатым с двух сторон каменными глыбами.

Если начнется камнепад, автобус встанет и мы опоздаем на поезд.

– Бедняжка Бекмурад… – бормочет Замира.

– Кто это?

– Мой сынишка.

– Как же ты смогла его оставить?

– Мне пришлось. Ему всего два года. О нем позаботятся старшие жены Идриса.

– Но они ему чужие! Как ты могла?!.

– Ты ничего не знаешь, Киштама. Я расскажу, когда мы сядем в поезд.

В голосе Замиры столько боли, что мое возмущение стихает. Должно быть, она и правда не могла поступить по-другому. Как же это страшно – расстаться с сыном, не зная, доведется ли снова его увидеть. Представляю, каково сейчас Замире. Она не только боится преследования мужа, но и переживает за ребенка.

– Если до поезда останется время, купим никабы[25], чтобы скрыть лица.

– Да, точно. Я и не подумала о никабе. Спасибо, Киштама! – Замира пожимает мою руку и благодарно улыбается сквозь слезы.

Один из пассажиров спрашивает у водителя, далеко ли до Махачкалы, и тот отвечает, что еще полчаса. Сердце тревожно сжимается. Что ждет нас в этом большом незнакомом городе? Сможем ли мы купить билеты на поезд? Не отменили ли его? Вдруг кто-то видел, в какой автобус села Замира, и сейчас нас догоняет ее муж? Что, если и за мной погоня? Если отцу каким-то образом смогли сразу сообщить…

«Прекрати! – строго говорю я себе. – Сохраняй спокойствие, чтобы достичь цели».

Моя цель – увидеть Арсена. Об остальном я буду думать после.