– Никого вроде нет, обитель пуста. Уже светать начинает, нужно зайти, иначе с голодухи копыта откину! – Юрий рывком поднялся с тёплой, не остывшей за короткую летнюю ночь, земли. Пышный куст вездесущего тёрна скрывал его до поры до времени от возможных врагов, но в то же время не мешал смотреть за внутренним двором небольшого монастыря, что через три с половиной века станет известной лаврой.

Обитель казалась безжизненной: ворота в бревенчатом тыне распахнуты настежь, двери в деревянную церковь, не такую уж и внушительную по размерам, распахнуты. Несколько деревянных построек, судя по всему, хозяйственные и жилые помещения, подверглись разграблению степных разбойников – ставни открыты, перед разверзнутыми входами набросана какая-то утварь. Видимо, во время грабежа татары отбрасывали ненужные им или бесполезные вещи.

Галицкий, осторожно ступая, крадучись, подошёл к воротам и вошёл внутрь, прижимаясь к тыну и стараясь держаться в тени от лунного света. «Волчье солнышко», как назло, было яркое, к тому же напрочь отсутствовали облака. И словно лампы, блестели рассыпанные по небосводу звёзды – не самая лучшая ночь для скрытности.

Парень хорошо разглядел три тёмных комка – татары зарубили монахов, которых посчитали бесполезными рабами. Подходить к телам было бессмысленно, да и трупы Галицкий всегда старался обходить по дуге – обличье смерти всегда ужасно. И незачем лишний раз самому себе напрасно трепать нервы, зловещих зрелищ и так предостаточно.

Быстрыми шажками пройдя пыльную площадку, Юрий поднялся на крыльцо и зашёл в церковь. Там было намного темнее, чем снаружи, однако пробивавшегося через узкие окошки лунного света оказалось достаточно, чтобы осмотреть храм изнутри.

– Да, набег гуннов на водокачку, как невинная игра в крысу, рядом с устроенным тут татарами побоищем…

За велеречивостью Галицкий попытался скрыть охвативший его душу ужас – внутри лежало с полдесятка монахов, под которыми расплывались тёмные лужицы. И вовсю жужжали мухи – за сутки людские тела стали для летающих тварей притягательными. Ведь на дворе лето стоит весьма жаркое, и спасительный дождик явно не намечается.

Иконы сорваны, расписные доски лежали на полу – видимо, разбойники обдирали серебряные и золотые оклады. Утварь разбросана, алтарь разграблен, вышитые покрывала сорваны.

– Душегубы проклятые!

Юрий с трудом сдержался от ругани – всё же он сейчас стоял в церкви, пусть и осквернённой «людоловами». Однако находиться здесь парень уже никак не мог. В храме стоял запах, осязаемый, смерти, приторно-сладковатый, сулящий одни сплошные неприятности.

– Твари…

Галицкий, не в силах больше стоять в поруганном храме, попятился наружу, выйдя задом на крыльцо. И машинально потянул руки к дверным створкам, чтобы закрыть их.

– Якши урус!

От глумливого голоса за спиной Юрия буквально подбросило в воздух – от неожиданности он обернулся, на него нахлынул самый настоящий ужас, которого никогда в жизни не испытывал. В горле запершило до такой степени, что дыхание перехватило, а с губ сорвалось одно-единственное слово, которое как нельзя лучше описывало его положение:

– Жопа…

Действительно, попал в полную задницу и лишь чудом не обгадился от такой неожиданности. Перед ним стоял татарин в халате и в шапке с оторочкой, немного блестящими, видимо, от жира, что въелся в ткань. В правой руке степняк держал кривую саблю, от лезвия которой отсвечивала луна. А в левой кисти была зажата верёвка, которую бандит протянул ему, глумливо и нагло улыбаясь.

– Алга кол!

– Ни хрена не понимаю, хан! – Испуганно пробормотал Юрий, хотя уже сообразил, что дела обстоят не просто скверно, а крайне паршиво. Крымчак явно не хотел его убивать, понятно, что собирался связать. К тому же разбойников было трое, к первому подошли ещё двое в таких же грязных и засаленных халатах. Ощерились улыбками, гады, веселясь от всей своей паскудной души.

«Засада, твою мать! Они в каком-то сарае сидели весь день, как коты перед мышиной норой, и ждали того идиота, кто ночью придёт в монастырь. И дождались – таким кретином оказался я, собственной персоной. И что делать прикажете?!» – Галицкий мысленно взвыл от бессилия, однако опыт от беспокойного и опасного бизнеса у него был накоплен изрядный.

Юрий решил побороться если не за свободу, то за жизнь, а для этого требовалось лицедействовать. Татар трое, пешие. А кони, видимо, в сарае стоят. Луки в руках не держат, а, значит, есть шанс, пусть дохленький, вырваться из западни, что устроили ему здесь крымчаки.

Риск страшен, но гнить в рабстве не по мне! Вон как ощерился душегубец, оглоблю ему в сраку! Надо успокоить гадёнышей, выиграть паузу и попытаться сбежать!

– Пощади! Всё скажу! Тайны Генштаба сил збройных хочешь узнать?! И богатства лежат в подвале: жемчуга и злато! Много злата у Януковича! Зизо дегеро, рум зизо! Шаррам! Рум зизо! Гайцы газазат! Алтын, динар, дирхем! Деньги, там много денег, мешками брать можно! Свилога! – Юрий рухнул на колени как подкошенный, протягивая к татарину руки так, чтобы тот их смог спокойно связать. И разразился длинной чехардой слов, смешав всё, что на язык пришлось. И добавил запомнившиеся фразы из смешного российского фильма «Самолёт летит в Россию», где троица незадачливых путешественников оказалась на Востоке и там вплотную познакомилась с местными реалиями.

– Пощади, великий государь!

Татарин немного опешил от такой покорности и громких слов, и Галицкий решил действовать, понимая, что поймал самый удачный момент. Он неожиданно упал перед степняком ниц, взвыл, чуть приподнялся и тут же ударил кулаком в промежность, моментально осознав, что достиг цели.

– Уй!

Рука с татарской саблей машинально дёрнулась вниз – на такую реакцию Юрий и рассчитывал, она неизбежна после жестокого удара в пах. Хоть ботинком, хоть кулаком, но если точно попасть по «мужским причиндалам», то противник первым делом схватится за поражённое место. Да и боль навалится такая, что на несколько секунд даже очень сильный мужчина мгновенно потеряет реакцию на любые внешние раздражители. Что и случилось, а ночной воздух сотряс вопль:

– Сука!

Ярость выплеснулась в страшном ударе кулака прямо в переносицу, по сторонам которой были уже не глазные щёлки степняка, прежде собой довольные, а широко раскрытые очи. Татарина отбросило на набегавшего подельника, тот отшатнулся чуть в сторону. Это невольное движение врага на секунду открыло для Галицкого путь к спасению.

– Падлы! Убью!

Дико заорав, Юрий спрыгнул с крыльца и рванул к распахнутым воротам, благо до них было недалеко. Бегал он превосходно – жизнь научила, устраивала всякие каверзы. Но сейчас торговец оружием показал невероятный результат, за секунду набрав невиданную прежде резвость, на которую не всякий конь способен.

Перепрыгнув тело монаха, Юрий проскочил в ворота и рванул вниз, к реке, свернув в кусты терновника. Переплывать Северский Донец он не собирался – хотя река неширока, татары успеют его нашпиговать стрелами, как кусок сала чесноком. А вот в терновник на коне не въедешь – любой скакун без глаз останется, да и не пойдёт лошадь в столь гибельное для себя место. А из кривоногих степняков бегуны ещё те – привыкли к седлу крымчаки, в пехоте ни разу не служили.

– Ратуйте, люди! Татары!

Заорав в последний раз, чтобы предупредить спасшихся казаков или монахов, что из схронов вылезать на свет не стоит, Юрий буквально вломился в колючие кусты и понёсся по ним бешеным носорогом – бурлящий в жилах адреналин придавал ему дополнительные силы. Терять нельзя было ни секунды, и нужно было всячески увеличить отрыв от преследователей. А потому он выкладывался полностью, не ощущая уколов от веток.

За считаные минуты он проделал обратный путь, на который до того ушло полчаса. Выбежав на пойменный участок, сбавил ход, стараясь бежать тише. Ещё метров триста преодолеть, и можно кинуть в реку первую попавшуюся под руку корягу и осторожно зайти в заросли терновника. А там либо отсидеться до прояснения обстановки, либо начать подъём к меловому кряжу и укрыться в пещере.

Голода Галицкий уже почему-то не ощущал и был готов просидеть в подземелье пару суток, а то и всю неделю, не высовывая носа из лаза. Слишком велико было потрясение от посещения обители:

– Таких приключений нам больше не надо!