– Первый снег, снова зима! Уже вторая…

Юрий смотрел в окно – в княжеском кабинете вставили деревянные рамы с дюжиной ячеек в каждой. О свинцовых переплётах, популярных в Москве, и речи быть не могло – этот металл был дефицитным и отправлялся сразу в Приказ ратных дел.

Стёкла были уже почти прозрачными, но толстыми – ничего тут не поделаешь, таковы издержки местной технологии. Главное, что мануфактура заработала, пусть и не на полную мощность, но госзаказ на полтыщи окон был выполнен до зимы. Да ещё бог весть сколько удалось продать – точной цифры он, понятное дело, не знал.

Однако был уверен, что подьячий Казённого приказа, подними его даже среди ночи, мог дать точный подсчёт уплаченной подати. Частный бизнес – дело такое: не уследишь – вмиг уйдут от уплаты налогов. Но контролировать было легко: подсчитывалось количество вставленных окон. В Галиче царил настоящий бум.

Княжество, которого вообще быть не должно, каждодневно наполнялось людьми – из польской гетманщины народ повалил толпами. Истерзанные войной окраины, подвергавшиеся постоянным набегам ногайцев и крымских татар, порядком обезлюдели. Вынужденные переселенцы уходили тысячами на Киев, за Днепр, на левый берег, «русскую сторону», многие устремились к запорожцам. И оттуда несчастные люди, как и пришедшие из Слобожанщины, попадали в Галич, прямиком в Поместный приказ – вольно уже никто не мог поселиться по своему желанию.

Требовалась строгая централизация управления, поэтому пришлось создавать Приказы, подобные московским, и сразу же бороться с волокитой и взяточничеством, хотя приказных подбирали по моральным качествам. Но, видимо, даже крупица власти и запах шальных денег могут закружить головы даже стойким к посулам людям.

Но явление не стало повсеместным, наоборот, после предпринятых радикальных мер воздействия учреждения заработали нормально. Нестойких духом приказных, а также тех, кто их пытался «купить», отправили на годичное «перевоспитание» в только что открытых шахтах и рудниках.

Труд ведь даже из обезьяны человека сделал – потому нужно добывать каменный уголь и железную руду, в них была жесточайшая потребность. Так что каторга – отличное средство убеждения для склонных к преступным деяниям элементов.

За осень прибыло свыше тысячи православных душ – целыми семьями переходили через Северский Донец. Их направляли сразу в Галич: подьячие отбирали всех, кто был знаком с ремеслом, и немедленно направляли работать на мануфактурах. Никому из беглецов в городе не позволялось христарадничать – все обязаны были работать, а потому каждому находилось занятие. В мастерских ремесленников, как и на казённых мануфактурах, остро не хватало рабочих рук.

А всех хлеборобов распределяли по слободам – укреплённым валами поселениям, что вытянулись вдоль всех трёх речных Торцов. Там заранее готовили дома для расселения, имелись припасы продовольствия, благо осенний набег ногайцев удалось отразить без большого ущерба, урожай успели снять с благодатных чернозёмов.

– Так, народец занят делами, никого не нужно пинать под зад, – Юрий отошёл от окна и уселся за стол, что стоял у тёплого бока кирпичной печи. У стола висела настенная карта княжества – по форме вытянутая трапеция, охватывающая почти всю Донецкую область по её обширным границам. Прихватывая кусочек Харьковщины в верховьях Сухого Торца, да клочок Луганщины с будущим Лисичанском, и небольшой участок побережья до Миусского лимана, западнее пока ещё несуществующего российского Таганрога. Но с большими вырезками в юго-восточной части, где стояли донские слободы и городки, и значительными уступками от Кальмиуса на запад – там безраздельно хозяйничали ногайцы.

Примерно двадцать тысяч квадратных километров, может, чуть меньше – Юрий точно не мог подсчитать, но чувствовал, что где-то так и выходит, прикидывая размеры.

Вдоль берега Азовского моря, на самом юге, примерно сто вёрст, между Кальмиусом и Миусом. Боковые стороны с запада и востока – почти по двести вёрст. Да на севере вёрст семьдесят границы по прямой, хотя Северский Донец выдавал замысловатые изгибы. Но по прямой линии, если подсчитать, от западных окраин Галича до Лисичанска, что стал слободой, вёрст семьдесят будет. Так что это верные владения, никому толком не подвластные, кроме Галича и Кальмиусской паланки.

Если взять самую кромку «Дикого поля», то на вёрст тридцать можно сдвинуть к западу, в сторону ногайцев. Да на десять – к востоку: донские казачьи городки ставились редко, в основном по речкам, только Бахмут оказался в глубине территории княжества. Но то понятно – казакам соль тоже остро требовалась, как и слобожанам.

Однако при расчётах такую дополнительную территорию учитывать нельзя – в любой момент на неё могут вторгнуться ногайцы из Северной Таврии, а также закубанская орда из-под Азова – турецкая крепость торчала костью в горле, прикрывая разбойничьи набеги степняков.

Редкими точками на карте были два с половиной десятка селений, рассыпанных в большей массе вдоль Северского Донца. А вот укреплённых слобод оказалось ровно дюжина, не считая казачьего Бахмута, из них десяток – по берегам Торцов. Да такое понятно – именно они стояли на приграничном с «Диким полем» рубеже, и каждый год мог стать последним и закончиться пожарищем от очередного татарского набега. И всего один город, который в его время был бы принят за не очень большое село.

На всю северную и центральную часть княжества приходилось три пятых территории. А если взять плотность населения, то она становилась откровенно удручающей: здесь, в самом заселённом месте – ровно один человек на квадратный километр.

А на юге, который было решено назвать «вольной» Волынью, – кошмарной до полного ужаса: один житель, с учётом всех младенцев и женщин, на шесть квадратных вёрст.

И то в самом лучшем случае!

А так – практически абсолютно безлюдная степь, немое свидетельство активной деятельности «людоловов» по охоте за беглецами от ужаса крепостничества. Они здесь получали совсем иную для себя участь – вместо воли до самой смерти долгий кошмар невыносимого для православных татарского и османского рабства!

Чтобы отстоять этот край от набегов татар, нужна армия, хорошо вооружённая и обученная. А это, в первую и главную очередь, переселенцы, ибо собственного населения здесь просто нет. Народ нужно кормить, а чтобы засеять землю, вырастить урожай и защитить его, нужны орудия труда и оружие, а значит, железо. Металл нужно отливать и ковать – а для этого опять же требуются люди!

– Замкнутый круг получается – из него только один выход – брать всех подряд, самое главное богатство – человек! – Юрий извлёк сигару из футляра и закурил, продолжая внимательно смотреть на карту.

И как он ни крутил варианты, получалось, что в основе края нужно было поставить город, как раз на месте Донецка. Очень удобное положение – в географическом центре, где сходятся верховья трёх рек: Торца, что несёт воду к Северскому Донцу; Кальмиуса, что тянется до Азовского моря; и Волчьей. Последняя впадает в Самару, а та идёт к Днепру – и обеспечивает связь с запорожским казачеством.

– Буду принимать всех беглых и направлять именно туда. И поставлю там крепость и слободы по Кальмиусу – тогда посмотрим, как татары начнут их прогрызать. Мариуполь нужно основать – тогда набеги начнутся именно на него, на юг, не на север. Или не рисковать, но это море?!

Юрий задумался, прикидывая, стоит ли потихоньку подминать Кальмиусскую паланку. Как ни крути, но время «вольного» казачества подходит к концу. Это он знал из истории. Выбор у казаков прост – или пойти на службу государству, как донцы, или просто потерять со временем вольности, как запорожцы и реестровые слобожане, став даже не свободными крестьянами, а крепостными рабами.

Подумав немного, он решил, что время покажет – но чувствовал, что альянс с казаками нужен. Его, как и их, страшила целенаправленная политика царей на ликвидацию «вольностей», на превращение свободных людей в крепостных холопов.

Может быть, раньше Галицкий и не придал этому значения, но побывав в «гостях» в столице, преисполнился недоверием и злобой. И он был не один такой – в этот край бежали люди, ненавидящие не только польских панов, но и московское боярство, по отзывам жестокое, хамоватое и невежественное. От их рассказов становилось жутко, тем более когда сам имел возможность в этом удостовериться на собственной шкуре.

Священников, уходивших со своей паствой из правобережной Украины, пришло с десяток. Со всеми он сам лично беседовал и был удивлён. Они отнюдь не горели желанием переходить под руку московского патриарха. Предпочитали оставаться в ведении митрополита «Киевского, Галицкого и всея Малой Руси».

Именно это наименование привлекло внимание Галицкого, и после долгой беседы с архимандритом Изеилем он решился вступить в переписку с гетманом Самойловичем, используя подставное лицо.

– Лучше война с царём и боярами, чем рабская участь и позорная пытка на дыбе только за то, что ты имеешь иное мнение!

Юрий отнюдь не бахвалился сам перед собой. Надежды имелись, и не беспочвенные. Если каждый год будет приходить по пять тысяч беглецов и переселенцев, то через семь лет население достигнет пятидесяти тысяч. А это всего лишь один процент от тех почти пяти миллионов, что имела Донецкая область до злосчастного майдана и войны.

Один процент на черноземах, которые легко прокормят миллионы. Так что еды хватит на всех, в чём он убедился сам – урожай впечатлил даже его, при всей примитивности земледелия и орудий труда. Но семь лет – большой срок, когда знаешь, что делать, а под ногами уголь и железо – основа любой экономики. И независимости, если есть изготовленное в достаточном количестве оружие…