– Это хорошо, что ты ничего толком не помнишь, что происходило, – у атамана потемнело лицо во время долгого монолога Юрия. Он только несколько раз спрашивал и уточнял, да курил люльку, окутавшись клубами густого табачного дыма, о чём-то напряжённо размышляя.

– Почему, батька?

– Да потому что писать будешь свою книгу, а не переписывать страницы чужой, которые ты толком не знаешь! И не будешь стремиться воссоздать подобие уже пройденного и прожитого!

Иван Сирко взглянул на Галицкого. Глаза атамана почернели, а горделивая осанка с широко развёрнутыми плечами чуть ссутулились, будто от неимоверной тяжести, взвалившейся на пожилого человека.

– Я знаю, что ты сказал правду, ведаю, что не безумный, хотя любой другой тебя за такового примет. Вот только более никому не вздумай о том говорить, даже под пытками, ибо после сказанных слов ещё горшие муки примешь. Даже на исповеди батюшке, которому доверие испытывать будешь, – никогда не признавайся! Никогда! Иначе… Лютую смерть в костре примешь!

– Я понимаю…

– Не было тебя там, в тех будущих сатанинских временах! Не было, а лишь сон кошмарный да дьявольское наваждение! Так и запомни намертво, княже! Один токмо сон!

Атаман замолчал. Сирко даже прикусил губу, мучительно размышляя, а Юрий боялся произнести даже слово, чтобы не помешать. Так медленно текли минуты, пока Сирко не промолвил:

– Татарок изрубил в юрте, потому что они тебя к отступничеству от веры склоняли?

От неожиданности Галицкий остолбенел. Он не думал, что от кого-то может услышать такой вопрос, ведь свидетелей не осталось. Иван Сирко лишь усмехнулся, глядя на побледневшее лицо парня.

– Слаб человек духом, потому что тело жизни требует. Только я тебе не в укор говорю, если ты Перекоп вспомнил. Какое у тебя отступничество может быть, если веру ты сердцем не принял и молитв с Символом Веры не знал?! От Смальца заучил, на память принял, а вот душою не взял. Так какой ты предатель, если клятву не давал?!

Кошевой пристально посмотрел на Юрия. Тот под его давящим взглядом почувствовал себя крайне неуютно. Задрожавшими пальцами Галицкий начал набивать табаком свою трубку.

– Кури, бесы дым тютюна не любят, а казаку он только во благо. И потом… Одно только мне ясно: раз Господь Бог послал такого, как ты, в наш мир, то, видимо, неладные времена в нём наступить хотят. А может, и исправить в нём что-то нужно, причём кровь тогда придётся пролить, на первый взгляд, может быть, и невинную.

Юрий постарался закурить трубку, а слова атамана, словно гвозди, впивались в его разум.

– А потому я тебе это говорю, что понял ты, что такое добро и зло, и смерть нести, если потребно будет, не побоишься. То испытание тебе было послано, и другие ещё будут, гораздо тяжелее и страшнее, – так что укрепись душой, веруй в Бога, жди их и готовься…

Иван Сирко замолчал, но от его спокойных и размеренных слов Галицкого бросило в холодный пот, ледяные капли по всему телу выступили, со лба даже потекли.

«За что мне все эти несчастья? Господь не мог выбрать другого и меня в качестве непонятно кого сюда засунул?! А ведь ещё хлебну дерьма полной ложкой – атаман меня предупреждает, а не пугает понарошку. Выходит, что татарский плен был пустяшной забавой?!»

От горестной мысли Юрий поперхнулся табачным дымом, но откашлялся, а новая затяжка даже немного успокоила его капитально растрёпанные за четыре прожитых месяца нервы.

– Может быть, тебе будет казаться, что все ополчились против тебя, даже меня начнёшь обвинять в своих бедах, но это будет не так. Укрепись духом и пройди через положенные испытания – и тогда, быть может, тебе и откроется предначертание.

Атаман пыхнул люлькой, затянулся через длинный мундштук и продолжил думать вслух:

– Мы не можем сейчас знать Его замыслы, но ведь татарин не просто так вырезал на твоей груди крест, чего крымчаки никогда не делают. Да и зачем им это – они на кол сразу сажают, или полосками кожу спускают, али чулком сдирают. Хотя такое тебя неизбежно бы ждало. А может, и ожидает в будущем. Кто знает, всё возможно…

От спокойных слов атамана Юрия чуть ли не мандраж пробил. Он на секунду представил такую казнь, прикинул, что он будет чувствовать. Живое воображение сыграло плохую роль: тело затрясло, как в лихорадке, когда он воочию ощутил подобие мук.

– Ладно, на том закончим, но слова мои накрепко запомни. Никто и никогда не должен узнать, что ты из грядущего! Никто и никогда, даже когда в бреду лежать будешь! Понял ли ты меня?

– Да, батько, никому не скажу. Себе дороже выйдет!

– То верно! Думаю, твоё время скоро наступит… Да, пули свои сделать сможешь, что на шестьсот шагов бьют?

– Сделаю, проблем никаких нет…

– Есть, княже, а потому не нужны они сейчас. Может быть, потом, когда нужда придёт, но не сейчас. А потому храни секрет свой в тайне, даже мне знать о том без надобности.

– Хорошо, так и сделаю!

– Взятый татарами казачий городок помнишь?

– Конечно, при мне осада случилась.

– Слобожанские казаки напрасно поселились. А донским казакам туда ходу нет, у них граница по Бахмуту. Так что решил я тебя пока поселить на правой стороне Донца, за землями монастырскими ничей там кусок – ни царский, ни слобожанский, ни донских казаков, а вроде наш, запорожского войска. Дать тебе эту землю в полное право не могу, не в моей это власти, но и запрета на то тебе не положу. Понимаешь?

– Не совсем, батько, прости великодушно. Зачем мне эти земли, если я один как перст?

– А кто тебе сказал, что ты один?

Кошевой атаман усмехнулся, глядя на ошеломлённого Юрия. И с той же странной улыбкой произнёс:

– Освобождённые из татарского полона мужики на запорожских землях часто селятся, десятину платят казакам по собственной воле. Только сами должны от набегов татарских отбиваться. Почти все твои «стрельцы», сотник, да ещё с жёнками, под твою руку настойчиво попросились. Ты ведь казак, раз ещё дед твой на Сечь прибежал в давние времена, когда все его маетки ляхи под себя подгребли?!

На вопрос Сирко Галицкий не знал, что ответить, только молчал, ожидая, что ещё скажет ему старый атаман.

– Ты хоть и бурсак, но права твоего никто тебя лишить не может. Ибо в бою на Перекопе с нами сражался, десятком казаков командовал и долю в добыче честно заслужил. Так что создавай там свой хутор и живи – никто из казаков тебе препон чинить не будет.

– Да как так, батько?!

Юрий растерялся совершенно. Жизнь в «Диком поле» после недавнего пережитого набега крымчаков его не привлекала от слова совсем, и он не понимал к тому же, что задумал кошевой, раз туда его так выпроваживает. Да зачем это надо?

– Ещё раз тебе повторю! Ты полное право на собственный хутор имеешь, никто его оспаривать не будет – был бурсак, да сплыл, снова стал казак. А о княжеском положении своём не поминай никому, то ладно будет. Свитки и короны королевские пусть дальше в меловых пещерах хранятся – время придёт, и достанешь их в нужный час, кому надо покажешь, – Сирко посмотрел на Юрия и улыбнулся, всё так же странно.

– Ты ведь изгой – так издавна называли князей, что вотчин своих лишились и со «стола» изгнаны были. А ещё изгой со своего времени – так что тебе место нужно уже здесь!

Атаман пыхнул люлькой, окутался табачным дымом и после недолгой паузы произнёс:

– А там сельцо мужицкое пустое стоит. Людишек татары в полон угнали, и по делу – поленились они крепостицу возвести от жадности своей. На дубраву понадеялись – там хотели спрятаться. И поделом им! Ногаи хаты не жгли, так что жить будет где. Из урожая что-то осталось – я всех селян, что к тебе «стрельцами» прибились, ещё неделю тому назад туда отправил, как полон на Сечь привёл.

Юрий внимательно посмотрел на кошевого атамана – такая предусмотрительность «характерника» его напугала. И тут Иван Сирко рассмеялся, причём искренне.

– Земли пустые стоят – а мужики хлеб для казаков растят. Мало у нас жита, если бы не царское хлебное жалованье, голод случался бы. Да и селян не так жалко, если татары следующим летом зорить придут – казачьи хутора мне куда дороже, – атаман внимательно посмотрел на Галицкого, словно оценивая, на что он способен.

– На убой я тебя не отправляю – всё оружие османское да татарское людям твоим оставили, все возы с пушками, да и добра подкинули в счёт доли. Припасы на зиму, опять же, и порох с царского каравана. Я никогда долю свою не брал с походов, но тут попросил, когда дуванили, тебе её полностью отдать. Так что отобьётесь сами, если что, и казачьи земли сохраните – первыми на себя татарский набег примете.

– Благодарствую за заботу, батько!

– Кроме Смальца, я тебе пятерых казаков отрядил, с тобой поедут, сторожевой заставой. Да двое джурами к тебе пойти согласились, хоть воин из тебя никакой. Ладно, Смалец их чему угодно научит добре!

Юрий еще раз поклонился, испытывая смутное беспокойство – он чувствовал какую-то недосказанность, скрывавшуюся в словах атамана, но не верить Ивану Сирко не мог…