– Постой!

Рука с ножом дёрнулась, сделав даже не надрез, а порез. Татарин остановился, внимательно посмотрел на Юрия. Тот, скривив потрескавшиеся губы, негромко произнёс хриплым голосом, продолжая силой воли сдерживать рвущийся наружу страх:

– Ты прав, только я не сотник! Я князь Юрий Львович, мои пращуры были королями Галичины и Лодомерии, вот только триста лет как потеряли родовые земли. Кто я на самом деле, могут подтвердить двое в Кезлеве – они знают меня в лицо, и им ведомо моё княжеское происхождение.

– Так ты урус, князь?!

Ахмед задумался, вертя пальцами нож. И смотрел Юрию прямо в глаза – тот своего взгляда не отводил, знакомый с «гляделками» на встречах, когда в любую секунду вместо глаз покупателя мог увидеть чёрный зрачок пистолетного дула.

– Да, ты на самом деле князь, – Ахмед ощерился. – Я был глуп, что не придал внимания твоему нежному телу. Подумал, что мальчик для утех, есть такие. Да, ты был избит и исхлёстан плетью, но никогда не трудился в своей жизни – ладони чистые, без мозолей. Почему сразу не предложил мне за себя богатый выкуп?

– Я князь, и свободу лучше добыть сталью, чем золотом! Я ждал удобного момента, чтобы убить караульных и сбежать!

– Ты говоришь правду, теперь твои глаза не лгут, как раньше! – Ахмед задумался, взгляд стал немного рассеянным. – Ты надеялся на своих сообщников в городе? Чтобы бежать при их помощи?

– Нет, я хотел сам их освободить! Для чего приготовил здесь всё к побегу и спрятал.

– Когда ты хотел бежать, князь?

– Сегодня ночью, – Юрий отвечал быстро, стараясь говорить только правду – старый татарин оказался далеко не простачком, и умел отличать истину ото лжи.

– Зарезал бы нас всех, князь? Как баранов? Не отвечай, по глазам вижу, что так и было бы. Ты перехитрил меня, моих жён, моих аратов – слава Аллаху, что я разглядел обман в последний час.

– Мы на войне, Ахмед, и она идёт вечно!

– Ты прав – мы на войне, вечной войне – я потерял двух сыновей, ты тоже терял в бою своих близких – по глазам твоим вижу. Я убивал, и ты убивал – у тебя впервые взгляд живого мертвеца, а не раба. Ты страшный враг, князь! А потому выкуп с тебя можно взять, в том не будет для меня позора! Ты не беден – твои руки выдают тебя, а потому я возьму выкупом тысячу рублей, или пятьдесят тысяч османских акче.

– Это очень большой выкуп, Ахмед. Я не смогу столько выплатить, пусть даже я князь.

Юрий задумался – по дороге в Крым Смалец ввёл его в курс денежных отношений. Рублей в Московии не чеканили, только мелкие монеты, такие как копейка, что напоминала чешуйку. Попытка заменить серебро медными деньгами вызвала сильный бунт – казак о нём тоже рассказал. А крупными монетами были ефимки – так называли ходившие по европейским странам талеры. Галицкий прикинул, что такой он держал в руках в пещере и теперь знал, что три талера составляли два рубля. Акче же – маленькая монетка, чуть больше грамма или около того.

– Слишком большой выкуп – за князя, да, именно такой. А я изгой! Мои владения заняты поляками, они совсем рядом с Подолией, что войска султана заняли недавно. Так что четыреста рублей, Ахмед.

«Никогда не следует соглашаться на предложенную продавцом цену – даже если выкупаешь собственную свободу. Тысяча много, пятьсот – норма за такого, как я. И то доказывать надо, что я князь, – соображал Юрий на ходу. – Если выгорит дело о сумме выкупа, то отправлю Смальца с грамотами к царю Алексею Михайловичу, расскажу казаку, как найти тайник».

– Тысячу, князь, ни акче меньше. Сам посуди – треть хан заберёт себе, треть, а то и больше на подарки возьмут беи, что мне останется? Двести или триста рублей, не больше. Так что тысяча рублей с тебя, князь, меньше брать с тебя Коран не позволит!

– А разве там написано, какая сумма следует на выкуп русского князя, Ахмед?! Вроде ничего подобного не прописано?!

– В Коране сумма не написана, но по нему поступать надлежит. Так что тысяча рублей и подарок дорогой с тебя, князь, за обиду. На меньшее я не пойду, князь, не забывай!

«Торгуется, значит, не убьёт уже, – мысленно выдохнул. – Всё же великое дело – алчность человеческая, многое на неё списать можно. Но тысяча рублей – безумно много, сорок пять, а то и все пятьдесят килограммов серебра. Даст ли русский царь столько монет за никому неведомого изгоя, пусть даже с грамотами? Скорее, примет за самозванца. И тогда мне хана полнейшая!»

– Только в эту сумму войдёт слуга и монах, мой духовник! Это мои люди, Ахмед, я их обязан выручить из беды! Они поедут за деньгами – я останусь у тебя в заложниках.

– Вижу, что ты на самом деле князь, раз о своих людях так заботишься, – несколько отстранённо произнёс старый татарин, взгляд его стал блуждающим, он словно погрузился в тяжёлые размышления.

– Тысяча рублей – огромная сумма, князь, но для тебя вряд ли станет тяжёлой. А ведь выкуп может резко возрасти, если хан заберёт тебя к себе в Бахчисарай. Давно русских князей в полоне не было, как я помню. Что тогда останется мне? Обещание, что ты выплатишь, станет пустым звуком – сильные и богатые люди никогда не считаются в своих интересах с бедными и слабыми, так всегда было.

– Будут два мешка денег. Один вручат хану, один достанется тебе. Думаю, такое можно легко устроить.

– Да, такое возможно. Но если русский царь не даст за тебя денег, что тогда делать?

– У меня два королевских венца. Короны Даниила Романовича и его внука Юрия Львовича. Они стоят тысячи рублей – я отдам их крымскому хану из рода Гиреев или отпишу визирю Кара-Мустафе.

Юрий говорил спокойно, хотя имя визиря узнал в Кезлеве от Смальца. Но сейчас напускал на себя многозначительность, чтобы татарин не только утолил свою алчность, но и испугался возможной расправы со стороны сильных мира сего. И сейчас он выложил свой главный довод – тот, который, на его взгляд, должен подействовать убойно.

– Эти короны стоят гораздо больше, чем можно представить. Польский король Ян Собеский называется также королём Галицким и Володимерским, но королевские венцы находятся у меня. Поляки заплатят большие деньги, чтобы получить их…

– Как и визирь Блистательной Порты, – глухо произнёс Ахмед, о чём-то мучительно размышлявший.

– Так оно того стоит, Ахмед! Королевские короны так ценны сами по себе! – негромко произнёс Галицкий, понимая, что его правда сейчас подействовала – ведь коронами действительно можно было рассчитаться как выкупом.

Хотя Юрий их не видел, он подумал, что золотые обручи должны быть разукрашены, если не бриллиантами, то рубинами и прочими драгоценными камнями, иначе быть просто не могло.

– Да, они ценны, – глухо произнёс татарин, поднимая на Юрия глаза – в них плескалась безысходная тоска. А затем произнёс с нескрываемой ненавистью и лютой злобой: – Ты хитрец, князь. Если хан или визирь примут твои короны, то тем самым Блистательная Порта и Крымское ханство возьмут тебя под свою защиту, и твои родовые земли будут отняты у ляхов! А за такой дар султану Магомету придётся отплатить!

– И что?! Ты же получишь свои деньги!

– Я получу свою смерть за то, что сразу не поставил бея в известность о столь знатном пленнике, потомке королей! А ты всегда сможешь попросить у хана мою голову, и получишь её на блюде!

Яростно выкрикнув последние слова, Ахмед неожиданно заткнул Галицкому рот тряпкой и вытер рукавом халата выступивший на лбу пот. Затем прищурил пылавшие злостью глаза.

– Обмануть меня хотел, князь? Не выйдет! Я тебя сам убью. Собственными руками разрежу на сотни кусочков и разбросаю по степи, чтобы тебя сожрали волки. Зачем мне деньги, которые я никогда не получу, а расплатой станет моя собственная жизнь?

Вот теперь Юрий ощутил, как на него накатывает ужас. Татарин говорил спокойно и рассудительно, тщательно взвешивая каждое слово. И они падали на него тяжёлыми камнями, давя последнюю надежду в душе в кровавую лепёшку.

– Ты можешь сказать, что твои люди сообщат о тебе бею Кезлева?! Такое может быть – и сюда отправятся его нукеры, куш слишком велик! Но оставь надежду, что меня покарают за убийство князя! Нет, тебя никто не найдёт, потому что ты сегодня сбежишь ночью в степь, зарезав моего пастуха, и там пропадёшь, сожранный волками.

Татарин шипел, еле слышно говоря слова. Ахмед всячески старался, чтобы его не услышали люди. И с каждым словом Юрия пробирало до самого копчика ледяным ужасом, а он в ответ даже промычать не мог, глядя в глаза, в которых застыла ненависть.

– Мустафа потерял глаз – зачем он мне нужен?! А разве я виноват, что ты ночью «сбежишь»? Нет, не виноват. Я сам отвезу тебя в степь и, заткнув тебе поганый рот, чтобы никто не слышал твоих гнусных криков, буду медленно резать, и начну отсюда, исчадие похоти и гнусного разврата, соблазнитель чужих жён!

Татарин так сильно сдавил ему мошонку, что Юрий задёргался с выпученными от боли глазами. Ахмед жутко улыбнулся и отпустил плоть. Затем громко произнёс:

– Снимите уруса с жердей, свяжите руки и ноги, бросьте в сарай, где он спал! Утром я отвезу его в Кезлев и пусть сам бей послушает рассказы этого нечестивца, соблазнённого самим иблисом! Думаю, смерть на коле будет для него наградой! И смотрите, чтобы рот был заткнут – в нём голос самого шайтана, да храни нас всех от него Аллах!

Сказав эти слова, Ахмед наклонился и негромко произнёс:

– А ночью мы продолжим в степи нашу беседу! Старые нукеры никому ничего не скажут! И ты будешь подыхать мучительно долго!

Юрия сняли с жердин, крепко связали, отнесли в сарай и бросили на кошму. Галицкий отбил себе рёбра, застонав. В голове проносились вереницей растревоженных ос мысли: «Лучше бы ничего не говорил татарину про короны – сговорились бы. А так мне хана – подыхать буду долго!»