– Ахмеду за обиду и рабыню акче щедро отсыпали, да и я от этой страшилы давно хотела избавиться. Так что отнеси её в степь, Арыслан, и брось там, волкам и собакам есть тоже нужно! – глаза ханум блеснули, и Юрий понял, что под видом просьбы он получил приказ, причём категорический.

Всё правильно, его обязательно проверяют на «вшивость», насколько будет стоек в той вере, которую готовится принять. А потому Галицкий натянул на губы циничную улыбку и понимающе посмотрел глазами на старшую жену Ахмеда.

– Всё сделаю, как ты сказала, ханум. Живое мясо для шакалов всегда будет лучше мертвечины.

И сразу же отвернулся, чтобы татарка не увидела его сощурившиеся в ненависти глаза. Немного постояв, он отправился за мазанки – там лежала умирающая русская рабыня, та самая, с рябым, некрасивым, даже отталкивающим лицом, имени которой Юрий так и не узнал.

С ней случилось несчастье – пять дней назад попалась двум крымчакам, и её изнасиловали. Видимо, она или сопротивлялась, или ударила кого-то, но её избили, причём страшно. Лежала в мазанке без сознания, металась в горячке и мучительно умирала, от тела исходил страшный запах гниющей внутри плоти.

С утра несчастную за ноги вытащили из сарая и бросили на землю, и вот теперь Юрий получил страшный приказ. Для проверки, очевидно – женщины нутром чуют мужскую ложь, а последние дни он только и занимался лицедейством. Ещё бы – ему удалось проникнуть в сарай, где Ахмед держал всякие вещи, награбленные его убитыми сыновьями в набегах. И там отыскал два клинка – один с узким лезвием, типа стилета, а другой массивный тесак, которым человека разрубить можно. А ещё одежду татарскую – халат с шароварами и сапоги, примерно по ноге Смальца.

А вечером всё отнёс в балку, благо надзора за ним не было, и последние две недели он свободно гулял по степи – стоило только выразить желание принять ислам.

Тайник Юрий выкопал заранее – уложил там все вещи и оружие. Добавил узелок с продуктами в дорогу, что тоже своровал – куски варёной баранины, кислый сыр, несколько лепёшек да сласти, которыми его наделили хозяйки. Добавил небольшой бурдюк, налил в него воды из колодца.

Бежать он решил этой ночью – за пару часов дойдёт до дубильни, там разбудит Смальца: рабов не охраняли. Лодки видел на берегу – бери любую и отплывай. Если будет караульщик, то Смалец его зарежет – в халате казака примут за татарина. И они отплывут в море сразу.

А там – как повезёт!

Наивный план, но Юрий не желал больше оставаться рабом, чувствуя, что пройдёт ещё немного времени, и тогда предаст всё и вся на свете. Да и пропажи вскоре обнаружатся, а подозреваемым станет он, ибо никто другой из невольников таких возможностей не имеет.

– Бедная, бедная… – Юрий заскрежетал зубами, глядя на лежащую в беспамятстве девушку.

От неё шёл тяжёлый запах, живот вздулся, губы замётаны белым. Несчастная умирала, причём до ночи вряд ли дотянет. Он наклонился, размышляя, как потащить несчастную. За ноги не хотел – головой начнёт биться по земле. А потому Галицкий крепко зацепил её под руки и потащил лёгкое тело, стараясь не морщиться от запаха.

Спустившись в балку и пропав из видимости, он поднял несчастную на руки и понёс к заранее выбранной каменистой расщелине, вполне просторной, чтобы в ней уместилось тело. И засыпать там землёй и камнями, чтобы зверьё не погрызло.

Идти было недалеко…

– Тебя как зовут? – от слабого голоса Галицкий подскочил и обернулся, сжимая в руке стилет.

Девушка смотрела на него пронзительно синими глазами на смертельно-бледном лице. И ответил:

– Юрий Львович Галицкий.

– Я так и думала… Сын ты боярский, не калика перехожая… Хитрил ты всё время, татарок обманул… Вон нож в руке держишь. На побег решился?

– Да, сегодня ночью уйду. А тебя как зовут?

– Варварой… Сельцо Репьевка, под Острогожском… Батюшка мой там однодворец, в полку служит солдатском… Оттуда злыдни умыкнули… два года прошло…

– Я запомнил, буду там, расскажу.

– Умираю я, нутро всё горит… У тебя крест есть?

Юрий расстегнул халат и снял гайтан с деревянным крестиком. Вложил в холодеющую руку девушки и всё понял – рецессия у неё началась, когда смерть отступает на чуток и даёт короткое облегчение от мучений. А затем наваливается в последний раз…

– Сними мой, а этот надень…

Юрий потянул у неё с шеи шнурок – бережно вытащил простой медный крестик. Затем надел на тонкую шейку свой гайтан, спрятал деревянный крестик под изорванной тканью и застыл, смотря печальным взглядом на умирающую Варвару.

– Поцелуй меня… Не побрезгуй…

– Что ты, Варенька, говоришь, милая!

Юрий наклонился и поцеловал девушку в холодные губы, что начали синеть прямо на глазах. И услышал тихий шёпот, который издаёт уходящая из тела душа:

– Отомсти за меня нехристям… Брат ты мой названый… во Христе…

По телу Варвары пробежала короткая судорога, девушка чуть выгнулась и замерла. Широко открытые глаза смотрели в голубое сентябрьское небо, по которому плыли несколько облачков.

Юрий опустился на колени перед усопшей и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца – и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, ещё раз поцеловал девушку и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.

– Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.

Он положил тело в расщелину и стал закрывать её камнями. Трудился как заведённый, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.

– Не знаю, смогу ли убить ножом – ни разу такое не делал. Стрелять – стрелял, но то была война – не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, ещё бы раз так сделал. Будь автомат – перестрелял бы всех и не вздохнул. А тут придётся клинком по живому резать…

Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть – она одолевала его, причём не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах – и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом:

– Что ж – сегодня и сведём счёты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…

Приняв решение, Юрий уселся на камень, мучительно захотелось курить. Хотя он думал, что избавился за время рабства от этой дурной привычки. Нет, снова захотелось глотнуть пахучего дымка и настроиться. Так Галицкий раньше всегда делал, когда понимал, что придётся стрелять – во время сделки всякое могло быть…

Юрий шёл к стойбищу решительным шагом, хотя с каждой секундой увиденная там картина нравилась ему всё меньше и меньше. Во-первых, из гаремной юрты раздавались жалобные причитания жён, а рядом с ней высилась груда разнообразного барахла, что было раньше в распоряжении ханум, и небрежно разбросано по гарему.

Но ведь не отъезжать они собрались?!

Тем более, когда старик Ахмед, их властный муж, стоит посередине с самым грозным видом, вцепившись в рукоять сабли.

А вот и во-вторых!

С хозяином четверо татар-пастухов с плетьми и арканами, с решительными, злобными лицами. И малец-валах рядом крутится, а ведь с раннего утра паршивца на стойбище не было, сбежал куда-то. А ведь за такое дело ханум могли и прибить.

Юрий прикусил губу – он понял, что маленький подлец сбегал к кибиткам и рассказал старику о творящемся прелюбодеянии и похищенном оружии. Если только второе случилось, то гарем не был бы столь ограбленным, и женщины бы не выли отчаянно и тоскливо. А если не сообщил о украденных ножах, то татары не вооружились бы сами до зубов и не пожаловали целой бригадой на разборки со «стрелкой».

– Сейчас начнётся бой, мне в нём не выжить, – прошептал Юрий, сжимая рукоять спрятанного в кисти и рукаве халата стилета. С тоской взглянул на небо – по нему плыли два облака. Посмотрел на степь – к стойбищу скакали несколько всадников.

– Подмогу вызвали, тогда нападать нужно первым, – прошептал Юрий, чувствуя, как забурлил внутри адреналин. Он натянул на лицо рабское выражение и посеменил к Ахмеду, упав за десять шагов на колени и уткнувшись головой в пыль…