«Только не сойти с ума, лишь бы не тронуться разумом в этом жестоком и безумном мире!» – Галицкий зажмурил глаза, стараясь не смотреть на творящееся кругом непотребство.

Была бы возможность, то заткнул бы уши, но приходилось всё слышать. Юрий только тяжело вздохнул, покосившись на прилёгшего рядом мужчину, совершенно ему незнакомого, с сединой на висках. Он шёл впереди связки невольников, в изодранной одежде, покрытой окровавленными полосками. Видимо, оказал татарам яростное сопротивление, раз его так безжалостно посекли плетьми, хлеща со всей силы.

– Ой, мамо, мамо…

Девичий крик от повозки прервался, раздался глумливый смех татарина. Рядом стонала женщина, пыхтел насильник, другой стоял поблизости, уже удовлетворивший похоть, и сопел.

Массовое изнасилование продолжалось уже больше часа – разбойники, как встали на привал, заставили рабынь развести костры и варить в котлах мясо, пустив на забой захваченных коров и быков. А вот мужчин не тронули, продолжая держать их связанными в одной «грозди», причём проверили, как связаны запястья.

После того как все напились из мелкого и грязноватого ручья, второго, встреченного за день, стоя на четвереньках как скот, связки «живого товара» отвели обратно к повозкам. Юрий напился вволю, хотя вода шла взбаламученная, с мусором – вдоль ручья пили десятки, если не сотня рабов и рабынь. Но он не обращал внимания, настолько одолевала его, как и всех, жажда.

Привязав рабов обратно к повозкам, татары даже бросили им куски чёрствого хлеба и окаменевшие лепёшки – именно одна такая и досталась Галицкому, вместе с просфорой. Последняя, видимо, трофей из разграбленной обители, куда он так неудачно предпринял вылазку.

– Ой, мамо…

Девица всхлипнула и замолчала – насильник, ухая как филин, поднялся и стал завязывать верёвку на штанах. Юрий только зубами заскрипел от копившейся в нём ярости.

– Не надо, княже, им не поможешь, а себя погубишь…

Сосед, притворяясь спящим, зашептал ему в ухо. Юрий вздрогнул от неожиданности, в голове испуганной птицей заметались мысли, подхлёстываемые воображением.

«Он меня принял за убитого пращура, благо мы с ним немного похожи – а ещё отрицали генетику. Следовательно, моя версия о происхождении была правильной. Знать бы только, за кого меня приняли?!»

– Терпи, княже. Даст Бог, выручат нас…

Однако уверенности в голосе говорившего мужчины не проявилось; видимо, он сам не рассчитывал на скорое освобождение. Галицкий решил пойти ва-банк, рискнуть:

– Ничего не помню, голова болит. А как меня зовут?

– От удара сильного люди порой память теряют, – после долгой паузы отозвался сосед, в голосе прозвучало явственное беспокойство. – Молиться будем, Господь не без милости, глядишь, память к тебе, господин мой, Юрий Львович, и вернётся. Не будем к тебе внимания привлекать – если узнают, что ты потомок князей галицких, будет плохо. Так что я к тебе как к пану обращаться буду, прости.

Сосед приподнялся немного, делая вид, что переворачивается в беспокойном сне, потом улёгся обратно на тёплую землю. Голос тихо прозвучал с нескрываемой тревогой:

– Голова у тебя крепко разбита, пан Юрий. Плохо – как бы нагноения не пошло. С утра я тебе на рану помочусь, а ты мне на плечо – плохая там боль, тягучая.

– А тебя как звать?

– Григорием меня зовут, княже, прозвище моё Смалец с детства. Слуга я твой верный, двадцать лет правдой служу. Ничего, пока мы в дороге, расскажу всё, что знаю, а там к тебе память и вернётся. Бывает так часто, что люди её теряют, а потом она сама возвращается обратно.

Шёпот снова обжёг ему ухо, и опять Галицкий не ощутил уверенности в голосе соседа, который оказался слугой ему. А потому осторожно спросил Григория о наболевшем:

– А год сейчас какой на дворе, Смалец?

– Червень начался, пятый день. А год… Вроде семь тысяч сто восемьдесят третий от Сотворения мира. Точно не помню, прости, княже. Отец Михаил так говорил, когда в летописи счёт вёл.

«Песец! Так я в будущем?! Ни хрена! Как всё тут изменилось, экология восстановилась. Постой! Сотворение мира? Что-то тут не так! Надо уточнить, наверное, мы о разных вещах говорим».

Юрия год ошарашил, он почувствовал в нём неправильность, припомнив, что в летописях счёт вели иначе, но как, он не знал, а потому спросил:

– А от Рождества Христова какой год?

– Вроде тысяча шестьсот семьдесят пятый, – не очень уверенно отозвался Смалец после долгой паузы.

– А что тебя Смальцем на польский манер назвали?

– Так ляха в котле сварил, жир с него казаки попросили вытопить. Жадный был пан, толстый, в маетке подати втрое собирал, жиду не доверял. Вот его и сварили, котёл испоганили.

Юрий молчал, переваривая информацию. Нет, он знал о давней вражде казаков к полякам, про зверства, что творили обе стороны. Но одно дело услышать о таком, а другое – лежать рядом с человеком, что самолично смог столь зверским способом умертвить другого.

«Так, сейчас июнь 1675 года, разница в исчислении лет 5508 – надо же, счёт я не забыл. И что мне даёт эта дата? А ровным счётом ничего! Не историк я ни разу, что тут скажешь», – подумав, Юрий решил продолжить разговор.

– Я припоминаю, что свитки прятал с вислыми печатями, крест рубиновый и перстень с печаткой льва гербового. Я ради них в обитель приехал? Чтоб схоронить в месте тайном?

– Да, к настоятелю отцу Михаилу, княже. А где прятал – никому не говори, даже мне. То родовые грамоты твои, тайные, много значат. А что в них написано, не ведаю, не читал.

– Грамоте разумеешь?

– Дьячок научил писать и читать немного.

– Неплохо. А я помню, что писать могу, а как – не знаю, – с деланым безразличием отозвался Галицкий. – Вижу, что буквицы выписываю, не думаю, что сумею.

– Сможешь, княже, хотя по первому разу будет трудно.

– А тебя как татары повязали, Смалец?

– Так тебя прикрывал, пока ты в своей свитке бурсачей в терн сиганул с мешком. Татарин в тебя из лука стрелу пустил, а я его из пистоля свалил. Ты успел тогда скрыться, за тобой токмо один погнался, а меня конём стоптали. Увернуться не успел, будь сабля в руке, то иначе бы вышло, – в голосе Григория просквозило сожаление.

– Я ведь тоже в свитке бурсачей был, как ты велел, вот и приняли за богомольца. Говорил же тебе, давай саблю свою возьму, из пистоля стрелять тебя научу. А ты мне – вера убивать не дозволяет! – в голосе казака прорвалось до поры скрываемое раздражение.

– Глядишь, вдвоём и отбились бы от нехристей. Ты же княжеского рода, Юрий Львович, должен же в тебе дух воинский сыграть. Не дело это юношей учить, науки постигать. Воевать надобно!

– Да, надобно, вон что с бабами творят…

– А твои они, беда, княже? Дырка, чай, не замылится! Бабья их участь такая: то мужиков рожать, теперь татарву плодить начнут. Да они все магометанство примут, твари ушлые – на мордах уже написано, постанывают похотливо – татары таких особенно любят. А там если не жёнками, то наложницами обязательно разберут.

– А мужики?

– Так они на то и мужики, не казаки! Тоже от веры православной большей частью отрекутся! Потому что ушлые они больно. За казачьими городками поселились и довольны – от ляхов сбежали, земли много запахали – места привольные! Податей куреню не платят, а казаки их защищают. Вот и поплатились за жадность свою!

– А казаки что…

– А нет здесь казаков, княже, – перебили всех татары, а казачата разбежаться успели по дубравам. А баб и девок, кого схватили, ссильничали да потроха взрезали – из казачки рабыни не выйдет, найдёт время и прирежет хозяина, его жён и деток! Случаев таких много, вот татары в опаске и держатся, люто нас ненавидят. Кто, княже, вольности хлебнул, в рабах жить не захочет – лучше смерть принять!

– А девок пошто на телегах везут?

– Таких не трогают – проверили на девственность всех. Товар дорогой – цена в десять раз больше. Портить его нельзя, за бесценок отдавать придётся. И бить нельзя, кормить хорошо нужно – перед продажей всех раздевают, – казак зло хохотнул: – Как привезут – половина из девок сразу смекнёт, что дальше делать. В магометанство пожелают перейти, скажут османам сразу, как увидят. И всё – дело сделано. Татарва только зубами заскрипит. Их теперь только в наложницы или жёны продавать в Царьграде будут. В гаремах пашей русские девственницы ценятся, даже у султанов таких много.

Григорий, такое ощущение, хотел сплюнуть от отвращения, но, видимо, слюны не оказалось в пересохшем рту.

– А ребятёнки малые, тех магометанами сделают, а некоторые в янычары попадут – орты их исключительно из обрезанных бывших христиан составляют. Люто дерутся против нас, как звери! Ладно, княже, давай спать, а то чуть свет в дорогу погонят – а нам силы нужны. Сегодня сбежать лучше не пытаться – татары настороже будут. А дальше посмотрим, может нам случай и выпадет с Божьей помощью.

Юрий долго лежал, не смыкая глаз, и потрясённо смотрел на звёздное небо, ошеломлённый рассказом своего казака, что княжеским слугой оказался.

В голове всё смешалось в причудливую картину, о которой он раньше и не знал. Парень чуть слышно прошептал:

– Как всё здесь непросто и запутанно…