«Почему меня не зарезали?! Так было бы лучше!» – Галицкий еле переставлял ноги, хотя лошади перешли с лёгкой рыси на шаг. Сил совсем не осталось, пот, моча и кровь спеклись коркой на его коже. Надрывно болели ступни, саднило запястья, лёгкое безумие начало одолевать разум – происходящее всё больше и больше походило на кошмарный сон, в котором нельзя проснуться.

На берегу Донца татары не только не убили его, даже не стали дальше избивать – просто свалили на траву, сдёрнули с ног сапоги, связали руки арканом, конец которого прикрепили к седлу. И тронулись в путь, переговариваясь между собой – а Юрий побежал следом за ними, привязанной собачонкой. Поначалу он стонал и ругался – колючки раздирали ему ступни, но потом потихоньку привык к боли. Несколько раз упал – тогда приходилось совсем плохо. Его волокло вслед за лошадью, и он буквально насаживался всем телом на шипы, веточки и камни, встречавшиеся на пути.

Один раз на память пришло, что людей так и казнили – привязывали за лошадью и гнали ту по степи. А она волокла следом человека – через несколько вёрст ещё живой, но ободранный полутруп можно было закапывать или бросать в чистом поле на поедание дикому зверью. Однако татары вели себя иначе: несколькими ударами плетью по спине или рукам, а то и по голове, крымчаки заставляли Галицкого подняться на ноги. Терпеть боль он был не в состоянии, и безумный бег продолжался.

Сильно припекало солнце, безумно хотелось пить. В горле пересохло так, что язык распух и, как казалось, превратился в наждачную бумагу. Аркан постоянно дёргался, вытягивая вперёд связанные руки, а плети жгли, жгли и жгли его многострадальную спину.

Юрий уже ни о чём не думал, а просто бежал следом, шатаясь на чудовищном поводке. Безразличие и тупость, даже равнодушие к собственной судьбе – такого состояния он никогда не испытывал в своей жизни. Галицкий ощущал себя безропотной скотиной, а не человеком, понимая, что татары взирают на него как на раба.

Да и как протестовать прикажете – грозить заявлениями в полицию или писать в ОБСЕ?!

И не покричишь от бессилия – плеть причиняла жуткую боль, сравнимую с ожогом или шоком от контакта с электрическим током. Даже сейчас, в состоянии безразличия к самому себе, он больше не хотел испытывать её хлёсткие удары. Потому и шёл, почти ничего не видя, хрипло дыша, постанывая и шатаясь. Юрий сейчас отдал бы всё на свете за глоток воды и возможность просто рухнуть в траву, что показалась бы ему пуховой периной – настолько он вымотался.

«Голоса? Или мне кажется?» – парень поднял голову.

Освещённая ярким солнцем степь расплывалась перед глазами, и смотрел он на неё, словно через мутное стекло. Постепенно наступило прояснение – он увидел длинную вереницу разнообразных повозок, которые тащили парные упряжки коней и быков. И люди – множество невольников шли за ними следом, накрепко привязанные верёвками.

Однако татары не стали преследовать обоз, наоборот, они остановили лошадей. Юрий в недоумении немного постоял – впервые от него не требовали бежать дальше, и без сил опустился на траву. С минуту сидел на ней, а потом свалился на бок. Боли он не ощущал, только тяжёлую свинцовую усталость, что разлилась по всему телу.

– Карош урус, якши раб, – над ним раздался голос старого «знакомца» – ухмылявшийся и глумливый. Руки дёрнуло. Галицкий ожидал пинок сапогом в бок, но к его несказанному удивлению, удара не последовало – у татарина явно было хорошее настроение.

– Вода! Туда!

Степняк ткнул рукою в сторону небольших зарослей густой травы в балке, более высоких, чем степной ковыль. Идти было далековато, но слово «вода» для него стало притягательным. С трудом Галицкий поднялся на ноги, с удивлением обнаружив, что его руки развязаны. И, шатаясь, пошёл вперёд, невольно убыстряя шаг.

Всё кругом истоптано копытами и покрыто колёсными следами повозок – видимо, обоз тут останавливался на короткий привал. Здесь набирали воду и поили лошадей перед дальней дорогой через всю степь – именно такие ручейки и речушки, но более всего колодцы, были единственными источниками воды в обширном «Диком поле», где кочевали ногаи – все четыре их орды являлись покорными вассалами крымских ханов.

– Вода?! Не обманул, скотина… – Манящая гладь узкого ручья притягивала взор.

Шатаясь и постанывая, Юрий доплёлся и буквально рухнул в воду. Он пил, стоя на четвереньках, жадно, не обращая внимания на проплывавший мусор. Теперь ему не пришло в голову, что такую воду пить нельзя, ведь выше по течению татары поили лошадей, а ещё дальше двое степняков набирали воду в кожаные бурдюки, делая запас в дорогу.

Весьма наглядная и доходчивая иерархия: вначале пятеро господ в грязных, вечно нестиранных, засаленных халатах, затем с дюжину низеньких степных лошадок. А в самом низу социальной пирамиды – абсолютно бесправный, избитый и обессиленный русский раб. Невольник ничего не имел, только определённую продажную цену на рынке, от которой ему, понятное дело, не перепадало ни крошки.

Однако сейчас Юрию было не до размышлений о сущности рабовладельческого Крымского ханства, он лежал посередине мелкого ручья, совершенно не обращая внимания на взбаламученную и грязную воду. И блаженствовал: усталость медленно уходила, боль слабела, становясь ноющей, а солнце уже не припекало, как раньше.

Почувствовав себя немного лучше, Галицкий уселся прямо в ручье и принялся внимательно осматривать свои опухшие ступни. От прикосновений пальцев отмытая от множества корост кожа ощутимо болела, кое-где снова начала выступать кровь.

Юрий с трудом выбрался на берег – стирать одежду не стал, опасаясь, что немытые вечность татары могут воспринять это обыденное для чистоплотного человека действо крайне неадекватно. И он снова полной мерой огребётся от них пинков и плетей, а этого сейчас ему очень не хотелось. И так всё тело покрыто сплошными синяками, ссадинами, ушибами, порезами, а кое-где и неглубокими ранами, большинство которых было нанесено именно татарскими плетьми.

Рубашка и штаны порваны во многих местах, и очень скоро превратятся в лохмотья, которые в прошлой жизни он бы просто выбросил, а сейчас будет бережно сохранять свою единственную одежду. Вот так в жизни и бывает – начинаем ценить то, что раньше обесценивали. Надо только потерять необходимое, чтобы бережно сохранять оставшееся.

«Мне нужно было оставаться на время в пещере, так понесло в обитель. Забыл я присказку, что любопытство кошку сгубило. Вот и сижу здесь, радуюсь грязной, тепловатой водице, а мог бы пить из фляги родниковую, холодную и чистую, как слеза. Да уж, человеческая глупость оплачивается по самому дорогому прейскуранту теми, кто её живёт. Одно утешает: таких идиотов, как я, немало. Вон, целая очередь за телегами в неволю пошла. И я теперь пойду вместе с ними. О будущем подумать страшно: продадут злому хозяину, хотя бы тому татарину, и будут меня приохочивать к содомии. И стану я Гюльчатай и буду радостно вопить: „Господин меня назначил любимой женой!” – тьфу, что за мерзость лезет сейчас в голову! – Нет уж, горло ему перегрызу в таком случае, только более удобного момента дождусь. Сейчас нужно хитрить и лицемерить, пусть думают, что я смирился с рабской долей. Да и делать больше нечего: любую непокорность они плетьми подавляют, а лишний удар по моему истерзанному телу может стать для меня фатальным».

Юрий невольно застонал, представляя, как его будут снова избивать. Такого категорически не хотелось. Искоса посмотрел на татар: те занимались с лошадьми, что-то скребли, пересёдлывали. Дюжина коней, а он своими ножками десятки вёрст отмерил, причём босыми. И дальше придётся идти своим ходом – рабам катание не положено.

А в голову снова полезли мрачные мысли. Тут поневоле задумаешься о смысле бытия и о своём месте, которое ты в нём занимаешь. И тут сам себя не обманешь, всё как на ладони.

«Я самый бесполезный в этом времени человек!

Ты сам посуди, Юрий Львович: школу ты еле окончил, с трудом экзамены сдал. Образования у тебя, по сути, нет стоящего – учиться дальше не пошёл, а работал слесарем на заводе. А из тебя работник аховый, сам прекрасно знаешь. Любой здешний ремесленник сто очков вперёд даст, а то и больше, потому что нет ещё станков, которые ты бы смог наладить. А что там ещё из предметов?

История?!

Даже не смешно. Из гетманов только Богдана знаю, а вот когда он правил или ещё будет править, не знаю. А про царей всяких вообще ничего не помню. И на хрена нам эти цари были нужны? Летописи никогда не читал, даже с бодуна. Грамоты от пращура попробовал разобрать, ни хрена толком не понял: княжий стол „воединый”, „венец королевский держати” – на свадьбе что ли?! Какая-то „вислая печать хрисовула”, хрен пойми, что это за материал такой, „на оную наложенная”.

Бред какой-то!

Надо было эту грёбаную историю учить, но до неё тогда руки не дошли, а сейчас поздно. Я в первый год „незалежности” на свет появился, когда Союз на куски распался. В то время историю писали все кому не лень, учебники твердили противоположное, не зря старая учительница за голову хваталась. Вышло, что историю сотворили в Киеве свою, в Москве свою, во Львове там вообще „родина укров”!

И всё – я бесполезное существо для этого грёбаного мира, чтоб он провалился и сгинул!

На коне держусь как собака на заборе. В машинах разбираюсь – но их тут нет – вон стоят лошадки. Да, я служил два года, потом год АТО – но я там танка „сепаров” ни разу не видел, чтоб из своего РПГ в него запулить. А здесь нет ни гранатомётов, ни бронетехники, ни оружия современного, в котором разбираюсь чуток – надо ведь знать, чем торгуешь.

Да где его тут взять прикажете?!

Здесь из самопалов палят, а я ими только в детстве баловался. Порох бездымный не сделаю, патронный капсюль тоже, ибо не знаю, как нитроцеллюлозу с гремучей ртутью сварганить. Вот стрелять из здешних фузей, пищалей, аркебуз и мушкетов смог бы легко, невелика наука – достаточно примитивное оружие. Да и тюнинг им провести, видел в музее эти бандуры – смотреть без слёз жалко. Пулю Нейслера и Минье отлить не проблема, над ружейным замком поколдовать можно. Пороховые мины смогу соорудить при случае, рвануть что-нибудь, тот же мост – правильно рассчитать нужно, порох слабоват для взрывчатки, далеко не тротил.

Только в наёмники мне и осталось подаваться – землю пахать и за скотом ухаживать не умею. Саблей орудовать можно научиться, как и кинжалом – раньше у меня просто насчёт „холодняка” голова не болела, да и зачем, когда ствол под рукою. Так что только в инфантерию регулярную подаваться и снова в строю шагать.

Можно и в незаконное вооружённое бандформирование податься, туда, где „огнестрел” есть. Хм, а ведь странный термин – если незаконное, то значит, есть вполне законная банда, вооружённая до зубов. Не иначе, как государственная структура какая, а то сама и власть. Вроде этих татар – они не войско, а именно банда, причём с такой сталкиваться крайне опасно. Даже казаки в крепости не смогли от них отбиться. Так что хрен сбежишь от этих бандитов, в любой момент убить могут».

Юрий тяжело вздохнул – такая вот у него печальная судьба стала, в которой положение аховое, статус самый «подлый» – чисто рабский, и почти никаких перспектив…