Темнота в округе Солано образца тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года имела совершенно иную плотность, чем темнота XXI века. В ней не было фонового светового загрязнения от тысяч неоновых вывесок, круглосуточных супермаркетов или зарева далеких светодиодных экранов. Это была густая, первобытная тьма, которая ложилась на холмы Северной Калифорнии тяжелым бархатным одеялом, поглощая контуры деревьев и стирая линию горизонта.

Лейк-Херман-Роуд — извилистая, узкая двухполосная дорога, соединяющая города Вальехо и Бениша, — в такие ночи превращалась в черную реку, текущую сквозь пустоту. Днем это был живописный маршрут, петляющий мимо пологих склонов, резервуаров и пастбищ. Но с наступлением сумерек местность стремительно теряла свое калифорнийское очарование, становясь безлюдной, глухой и пугающе изолированной. Здесь не было ни фонарей, ни телефонных будок, ни жилых ферм поблизости. Только асфальт, обочины, поросшие жесткой травой, и редкие островки гравия.

Двадцатое декабря выдалось аномально холодным. Зима в тот год пришла в Калифорнию с нетипичной, почти восточно-американской суровостью. Температура упала ниже нуля, что для этих широт было редкостью. Влажный воздух с залива замерзал на лету, оседая на ветках деревьев, дорожных знаках и стеблях сухой травы тонкой, колкой коркой инея. Мороз сковывал землю, превращая обычную грязь на обочинах в твердый, звенящий под ногами камень.

В десяти милях отсюда, в Вальехо, люди сидели в теплых гостиных, смотрели вечерние шоу по пузатым телевизорам с электронно-лучевыми трубками и готовились к наступающему Рождеству. До праздника оставалось всего несколько дней. Город был украшен гирляндами, из радиоприемников доносились жизнерадостные мотивы Синатры и Бинга Кросби. Но здесь, на Лейк-Херман-Роуд, праздника не существовало. Была лишь космическая тишина и пронзительный, режущий легкие холод.

На небольшом съезде с дороги, представлявшем собой гравийную площадку у ворот насосной станции Департамента водоснабжения Бениши, стоял одинокий автомобиль.

Это был AMC Rambler American 1961 года выпуска. Угловатый, скромный универсал бежевого, почти песочного цвета. Машина матери, взятая на вечер по особому случаю. Фары были выключены. Двигатель заглушен. В абсолютной тишине ночи, если бы кто-то стоял снаружи, можно было бы услышать лишь тихий, ритмичный звук: щелк щелк Это остывал металл выхлопной трубы и капота, отдавая последнее тепло безжалостному калифорнийскому морозу.

Внутри бежевого «Рэмблера» находились двое.

Дэвиду Артуру Фарадею было семнадцать. Он сидел за рулем, вцепившись пальцами в холодный пластик обода. Дэвид был воплощением американской мечты того времени: отличник, скаут высшего ранга (Eagle Scout), спортсмен с открытым, честным лицом и безупречной репутацией. На нем была светлая рубашка, спортивная куртка и вельветовые брюки. Он был из тех парней, которым отцы без страха доверяют своих дочерей, зная, что этот юноша всегда привезет девочку домой ровно в назначенное время, не позволив себе ничего лишнего.

Рядом с ним, на пассажирском месте сплошного переднего сиденья, сидела Бетти Лу Дженсен. Ей было шестнадцать. Хрупкая, милая девушка с мягкими чертами лица и застенчивой улыбкой. Она была одета в теплое фиолетовое мини-платье, белые сапожки и темное пальто. Бетти тоже была гордостью семьи: прилежная ученица, послушная дочь строгих родителей.

Это было их первое настоящее свидание.

Неделю назад они столкнулись в церкви, потом пересеклись в школе, и искра юношеской симпатии, робкая и чистая, вспыхнула между ними. Чтобы вырваться из-под опеки родителей Бетти в этот пятничный вечер, им пришлось пойти на маленькую, невинную ложь. Девушка сказала дома, что они с Дэвидом идут на концерт рождественских гимнов в школу Хоган. Эта версия звучала солидно и благонадежно.

Но на концерт они не поехали. Сначала они навестили подругу Бетти, Шерон, чтобы поделиться секретом и радостью первого свидания. Затем заехали в популярную местную закусочную «У мистера Эда», где выпили газировки и съели картошку фри, окруженные шумом и смехом таких же подростков. А потом, поддавшись тому самому древнему, как мир, инстинкту, требующему уединения, Дэвид вывел старенький «Рэмблер» за пределы города.

Он привез ее сюда. На «аллею влюбленных».

В шестидесятые годы такие неофициальные парковки существовали на окраине каждого американского городка. Глухие тупики, лесные опушки или, как здесь, гравийные площадки у муниципальных объектов. Места, куда подростки приезжали, чтобы сбежать от всевидящих глаз взрослых, послушать радио в темноте, выкурить запрещенную сигарету или впервые неловко поцеловаться на переднем сиденье отцовского автомобиля. Это была территория юности, скрытая от жестокого взрослого мира. Зона безопасности, очерченная габаритами салона.

Но этой ночью аллея была пуста. Мороз отпугнул даже самых отчаянных романтиков. «Рэмблер» Дэвида стоял здесь в полном одиночестве.

В салоне царила та особенная, густая подростковая неловкость, которая бывает только на первых свиданиях. Пространство переднего дивана, не разделенного консолью, казалось Дэвиду бескрайним минным полем. Между ним и Бетти Лу оставалось около фута пустого пространства. Это расстояние ощущалось как пропасть, преодолеть которую было сложнее, чем переплыть океан.

Дэвид не знал, куда деть руки. Он то клал их на руль, то опускал на колени, то делал вид, что проверяет ключи в замке зажигания. Сердце колотилось в груди ровным, гулким ритмом. Он чувствовал тонкий, сладковатый аромат ее духов, смешанный с запахом старого винила, бензина и автомобильной печки, которая уже перестала греть.

Бетти Лу смотрела прямо перед собой, в лобовое стекло, лишь изредка бросая на него быстрые, смущенные взгляды из-под полуопущенных ресниц. Она тоже нервничала. Ее пальцы теребили край теплого пальто. В тишине машины каждый звук казался оглушительным: шорох ткани, скрип пружин сиденья, тяжелое дыхание.

— Как думаешь, там, на концерте, мы многое пропустили? — тихо спросила она, чтобы хоть как-то нарушить повисшую тишину. Голос ее прозвучал мягко, но в замкнутом пространстве остывающего автомобиля эхо почти отсутствовало.

— Вряд ли, — Дэвид улыбнулся, повернув к ней голову. — Наверное, мистер Смит снова заставил хор петь «Тихую ночь» на полтона выше, чем нужно. Как в прошлом году.

Бетти Лу тихо рассмеялась. Этот звук на мгновение разрядил напряжение. Дистанция между ними на сиденье словно стала чуточку меньше.

Но холод снаружи неумолимо пробирался внутрь. Универсал был старым, уплотнители на дверях местами рассохлись. Резкое падение температуры давало о себе знать. Воздух в салоне становился все более стылым. С каждым их выдохом изо рта вырывались облачка белого пара. Этот пар достигал окон и оседал на них.

Медленно, дюйм за дюймом, стекла «Рэмблера» начали покрываться густым, непроницаемым слоем конденсата. Снаружи мороз немедленно схватывал эту влагу, превращая ее в ледяную корку. Окна теряли прозрачность. Мир за пределами машины исчезал, стирался, заменялся мутно-белой пеленой.

Дэвид и Бетти Лу оказались заперты в крошечной, изолированной капсуле. Они больше не видели ни темного силуэта насосной станции в двадцати футах от них, ни черной линии Лейк-Херман-Роуд, ни звезд на безлунном небе. Капсула стала их собственной маленькой вселенной. Это давало иллюзорное чувство уюта и абсолютной безопасности. Внутри было безопасно. Опасность, если она и существовала, осталась там, за запотевшим стеклом.

Они сидели и разговаривали. О школе. О планах на Рождество. О колледже. Голоса их звучали приглушенно. Дэвид чувствовал, как замерзают пальцы ног в тонких ботинках, но не подавал виду. Ему не хотелось прерывать этот момент. Он смотрел на профиль Бетти Лу, освещаемый лишь бледным, призрачным светом, пробивающимся сквозь иней на стеклах. Она была красивой. И она доверилась ему.

Время от времени тишину снаружи нарушал звук проезжающего по трассе автомобиля. Сначала появлялся далекий, нарастающий гул шин по мерзлому асфальту. Затем сквозь белую пелену окон в салон проникал тусклый скользящий луч фар. Он скользил по потолку «Рэмблера», освещал на долю секунды приборную панель, лицо Дэвида, руки Бетти Лу, и тут же исчезал, уносясь в сторону Бениши или Вальехо. Гул двигателя затихал вдали, и первозданная тишина возвращалась, становясь, казалось, еще более плотной.

Каждая проезжающая машина была нитью, связывающей их с цивилизацией. Но после десяти часов вечера эти нити становились все тоньше и реже. Трафик иссяк. Пятничная ночь в провинции засыпала.

Дэвид машинально бросил взгляд на круглые часы на приборной панели, но в темноте не смог разобрать положение стрелок. Он приподнял левую руку и отодвинул манжету куртки, чтобы посмотреть на свои наручные часы.

Близорукий циферблат со светящимися стрелками показал четверть одиннадцатого.

Строгий наказ родителей Бетти Лу гласил: дочь должна быть дома не позднее половины двенадцатого. Учитывая дорогу до Вальехо, у них оставалось не так много времени. Нужно было еще завести мотор, дать ему прогреться, очистить стекла от льда.

Дэвид вздохнул. Первое свидание подходило к концу. Оно не стало сценой из романтического фильма, они даже толком не взялись за руки, скованные взаимным смущением и пробирающим холодом, но внутри у юноши разливалось тихое, теплое чувство удовлетворения. Все прошло хорошо. Она смеялась над его шутками. Она поехала с ним сюда. Будет и второе свидание, и третье. Впереди была целая жизнь.

— Замерзла? — мягко спросил он, глядя, как Бетти Лу прячет озябшие руки в карманы пальто. — Немного, — призналась она, поежившись. — Из моего рта идет пар, как из паровоза. — Давай я заведу двигатель и включу печку, — предложил Дэвид. — Погреемся минут пять и поедем обратно. Твои родители убьют меня, если я опоздаю хотя бы на минуту.

Бетти Лу кивнула, благодарная за его ответственность.

Дэвид потянулся правой рукой к замку зажигания. Его пальцы нащупали холодный металлический ключ, болтающийся в скважине. Он уже был готов повернуть его вправо, чтобы оживить замерзший шестицилиндровый мотор «Рэмблера».

Но его рука замерла.

Звук.

Он не был похож на гул проносящегося мимо автомобиля. Это не был свист ветра в сухой траве или треск остывающего капота.

Это был медленный, тяжелый хруст. Звук шин, сминающих промерзший гравий. Кто-то съехал с асфальта Лейк-Херман-Роуд на их крошечную парковку.

Обычно машины, заметившие припаркованный на «аллее влюбленных» автомобиль, понимали негласное правило, разворачивались и уезжали искать другое место. Но этот хруст не удалялся. Он приближался. Медленно. Расчетливо. С пугающей, методичной неотвратимостью.

Дэвид инстинктивно поднял глаза.

Внутри машины было абсолютно темно, а лобовое и боковые стекла были наглухо закрыты непроницаемым слоем белого конденсата и льда. Они сидели как в матовой банке.

Но салонное зеркало заднего вида, висящее над приборной панелью, внезапно полыхнуло.

Сквозь мутное заднее стекло универсала пробился свет. Это не был скользящий луч случайного попутчика. Это был прямой, сфокусированный, жесткий свет двух автомобильных фар.

Они вынырнули из кромешной тьмы, желтые и слепящие. Они двигались прямо на их бампер. Хруст гравия становился все громче, перекрывая даже стук сердца в ушах Дэвида. Чужая машина ползла к ним, словно хищник, подкрадывающийся к спящей жертве.

Дэвид опустил руку с ключа зажигания. Воздух в бежевом «Рэмблере» вдруг показался ему не просто холодным, а мертвым.

Фары в зеркале заднего вида остановились. В десяти футах от них. Двигатель чужого автомобиля не заглох. Он продолжал работать на холостых оборотах с низким, утробным рокотом, разрезающим тишину морозной ночи. И этот рокот не сулил ничего хорошего.