Спустя час Валера приступил к акту насилия над телом отца. Это было инородно, странно и в высшей степени извращенно, но именно это ощущение неправильности приносило ему высший восторг. Он больше не искал никакой магии, не ждал, что кто-то откроет глаза и заговорит. Напротив, он наслаждался тем, что каждое его движение лишь глубже погружало тело в состояние неодушевленности. Он вбивал свою волю в эту плоть, чувствуя, как холод трупа постепенно переходит на него самого.

Когда всё закончилось, Валера остался лежать на груди отца, слушая, как в абсолютной тишине подвала тикают часы, которые он когда-то снял с руки учительницы музыки. Он переложил их на запястье покойного родителя, и этот мерный, механический звук стал единственным ритмом в их общем безмолвии. Валера чувствовал странную, почти блаженную опустошенность. Его «музей» был полон, иерархия была завершена, а все живые связи с внешним миром теперь казались ему чем-то примитивным и навязчивым. Он больше не был тем мальчиком, что смеялся на похоронах; он стал тем, кто сам создает повод для тишины.

Следующие несколько дней прошли в состоянии странного, почти прозрачного транса. Валера перестал выходить из дома. Он почти не ел, питаясь лишь редкими глотками воды, проводя все время внизу, в своем царстве из бетона и формалина. Он обнаружил, что может часами просто смотреть на свою коллекцию, замечая, как химикаты медленно меняют цвет кожи, превращая её в подобие дорогого антикварного пергамента. Он начал разговаривать с ними — не вслух, а внутренним, гулким голосом, который он когда-то слышал в своих снах. Теперь он знал, что они отвечают ему тем же молчанием, и это молчание было самой честной формой общения, которую он когда-либо знал.

Однажды он заметил, что в подвале стало слишком тесно. Тела, слитые в одну массу, начали занимать всё доступное пространство, и ему пришлось переставлять их, чтобы создать проход к выходу. В этом процессе он обнаружил новую, почти архитектурную радость: он начал складывать их конечности в замысловатые узоры, создавая из плоти подобие живого лабиринта. Он больше не воспринимал их как людей или даже как трупы; для него они стали пластичным материалом, глиной, из которой он лепил свой идеальный мир. Каждое прикосновение к ледяной коже вызывало в нем вспышку того самого извращенного удовольствия, которое когда-то заставило его поверить в воскрешение.

Однако реальность начала просачиваться сквозь стены подвала. В один из вечеров он услышал, как в дверь дома настойчиво звонят. Сначала это был один раз, затем второй, а потом послышались голоса — соседи, которые заметили, что в доме давно не горит свет, а забор зарос бурьяном. Валера замер, прислушиваясь к этим звукам с легким раздражением, словно кто-то решил нарушить его молитву или важный обряд. Он смотрел на свои руки, которые стали бледными и сухими, и почувствовал, что внешние раздражители теперь кажутся ему чем-то бесконечно далеким, почти нереальным.

Валера медленно поднялся с бетонного пола, чувствуя, как затекли мышцы. Звонок в дверь больше не раздражал его; он вызывал почти исследовательский интерес. Ему было любопытно, как именно живые люди будут реагировать на финальный результат его трудов. Он представил, как соседи — эти маленькие, суетливые человечки с их бытовыми проблемами — переступят порог и увидят его «лабиринт». Он почти видел их лица: этот медленный переход от вежливого беспокойства к парализующему ужасу, когда осознание масштаба произошедшего начнет медленно подниматься по их позвоночникам.

Он не стал спешить. Валера подошел к зеркалу, которое стоял в углу подвала, и долго разглядывал свое отражение. Его глаза казались глубокими провалами в бледном, почти прозрачном лице. Он улыбнулся — той самой вежливой, пустой улыбкой, что когда-то служила ему маской в магазине. Теперь эта маска стала его истинным лицом. Он аккуратно поправил воротник старой рубашки, которая давно пропиталась запахом формальдегида, и решил, что пришло время пригласить гостей в свою галерею.

Поднимаясь по лестнице, он слышал, как голоса за дверью стали громче и тревожнее. Кто-то из соседей, кажется, попытался заглянуть в окно, и раздался приглушенный возглас. Валера открыл замок с легким щелчком, который в тишине дома прозвучал как выстрел. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы в проеме показались три фигуры: пожилая женщина из третьего подъезда, местный сантехник и какой-то молодой мужчина, вероятно, родственник одного из соседей. Они стояли в сумерках, окутанные легким туманом, и смотрели на него с какой-то нелепой, почти детской надеждой на простое объяснение.

— Валера, деточка, ты почему не отвечаешь? Мы за тебя волнуемся, и мать твоя... где она? — запристала соседка, пытаясь заглянуть за его плечо.

— Она внизу, — мягко ответил Валера, отступая вглубь прихожей и оставляя дверь распахнутой. — Она ждала вас. Все они ждали.

Его голос звучал чисто и спокойно, почти мелодично. Соседка, озадаченная этой странной формулировкой, переглянулась с мужчинами. Сантехник, человек грузный и привыкший доверять своему чутью, вдруг сморщился, принюхиваясь. Тот самый едкий, химический запах, который Валера считал ароматом своего триумфа, для обычного человека был сигналом чего-то глубоко неправильного, почти тошнотворного.

— Слышь, парень, а что за вонь такая? — нахмурился сантехник, делая шаг вперед. — У тебя тут трубы лопнули или что?

Валера лишь улыбнулся. Он чувствовал, как внутри него снова начинает пульсировать тот самый восторг, что когда-то посетил его на похоронах Зинаиды Ивановны. Но теперь это было не видение, а реальность, которую он сам сконструировал. Он обернулся и жестом пригласил их следовать за собой. Гости зашли в дом неохотно, словно их тянуло вперед какая-то неведомая сила, или же простое человеческое любопытство, смешанное с тревогой.

Валера вел их медленно, нарочито подчеркивая каждый шаг. Он чувствовал, как за его спиной нарастает напряжение: соседка что-то обеспокоенно лепетала, сантехник недовольно сопел, а молодой человек молчал, но его тяжелое дыхание выдавало нарастающую панику. Они спускались в подвал, и с каждой ступенью воздух становился все гуще, тяжелее, пропитанным тем самым сладковато-едким запахом, который Валера теперь воспринимал как запах чистоты и порядка.

Когда они достигли последнего пролета, Валера остановился и распахнул тяжелую фанерную заслонку. Свет из прихожей упал на бетонный пол, выхватив из темноты первый фрагмент его композиции — бледную, восковую руку, которая была вплетена в изгиб другого, более массивного тела. Наступила абсолютная тишина. Она была такой плотной, что казалось, будто звук в этой комнате перестал существовать.

Соседка издала какой-то странный, сдавленный звук, похожий на всхлип, и внезапно прикрыла рот рукой. Сантехник, который секунду назад выглядел уверенным в себе, замер, его лицо медленно приобретало цвет серого бетона. Молодой человек сделал шаг назад, едва не сбив Валеру с ног, и его взгляд с ужасом скользнул по «лабиринту» из плоти, по переплетенным конечностям и застывшим, невидящим глазам, которые смотрели в потолок.

— Посмотрите, как они гармонично расположены, — тихо произнес Валера, подходя к одной из фигур. — Я долго работал над тем, чтобы добиться этой симметрии.

Сантехник первым вышел из оцепенения, но это не было возвращением к здравому смыслу. Он издал гортанный, рваный звук, который перерос в судорожный рвотный позыв. Он рухнул на колени, и звук его падения о бетон эхом разнесся по подвалу, нарушив ту стерильную тишину, которой Валера так дорожил. Соседка, в свою очередь, начала медленно оседать, ее ноги стали ватными, а глаза, расширенные от невыносимого ужаса, зафиксировались на лице матери Валеры, застывшем в восковой маске вечного покоя.

Валера наблюдал за ними с почти клиническим интересом. Его не трогал их страх, его не волновала их моральная оценка происходящего. Он видел в их реакциях лишь подтверждение своего величия: они были живыми, шумными, несовершенными, и именно поэтому их ужас был лучшим комплиментом его творчеству. Он медленно подошел к молодому человеку, который всё еще стоял, прижавшись спиной к холодной стене, словно пытаясь слиться с бетоном.

— Вы заметили, как свет падает на изгиб плеча? — спросил Валера, указывая на одну из студенток в своей коллекции. — Это создает ощущение движения, которого больше нет. Это и есть истинная жизнь — когда движение замирает, но форма остается идеальной.

Молодой человек не ответил. Он смотрел на Валеру, и в его взгляде читалось осознание того, что перед ним не просто душевнобольной подросток, а нечто иное, лишенное базовых человеческих механизмов эмпатии. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип. В этот момент Валера почувствовал, как в егонизу живота снова зарождается знакомый зуд. Он посмотрел на этого юношу — крепкого, с широкими плечами и напуганными глазами — и представил, как этот живой, пульсирующий ужас будет выглядеть в его коллекции. Как эта энергия страха превратится в холодный, податливый материал.

Валера сделал плавный шаг вперед, сокращая дистанцию. Его движения стали хищными, почти текучими, в то время как гости застыли в состоянии полного паралича. Он заметил, как на шее молодого человека бешено бьется жилка, и этот ритм показался ему вульгарным, слишком шумным для его идеального храма тишины. Этот пульс был лишним, он создавал помеху, которую следовало устранить, чтобы вернуть в подвал абсолютный покой.

— Вы так дрожите, — почти ласково заметил Валера, касаясь пальцами плеча юноши. — Это всего лишь физиология. Страх — это просто химическая реакция, которая делает плоть более упругой перед тем, как она станет вечной.

В этот момент сантехник, всё еще стоящий на коленях, внезапно закричал — не от ужаса, а от какой-то первобытной ярости. Он попытался вскочить, замахнувшись тяжелой рукой, чтобы ударить Валеру, но его ноги, скованные шоком и теснотой пространства, запутались в чем-то мягком и холодном. Он рухнул прямо на одну из «инсталляций», и раздался глухой, влажный звук. Этот звук был для Валеры как удар гонга, возвещающий о начале нового акта.

Валера не испугался. Напротив, он почувствовал прилив вдохновения. Он увидел, как сантехник, вцепившись пальцами в бледную, консервированную кожу одной из жертв, пытается оттолкнуться, тем самым разрушая тщательно выстроенную симметрию лабиринта. Эта неосторожность, это варварское вмешательство в его архитектуру вызвало в Валере вспышку ледяного гнева. Он понял, что живые люди — это хаос, который нужно усмирить, чтобы они стали частью его порядка.

Валера действовал молниеносно. Он не чувствовал ярости в обычном понимании, скорее — острое желание восстановить порядок в своей галерее. Он схватил тяжелый стальной прут, оставшийся от строительства перегородок, и с методичной точностью обрушил его на затылок сантехника, который всё еще пытался выбраться из липкого плена чужих тел. Удар был коротким и глухим. Мужчина обмяк мгновенно, его голова неестественно завалилась набок, и он затих, окончательно сливаясь с общим фоном серого бетона и бледной плоти.

Соседка, увидев это, попыталась закричать, но крик застрял в её горле, превратившись в какой-то сиплый, свистящий звук. Она начала пятиться, спотыкаясь о собственные полы пальто, и её взгляд метался от трупа сантехника к лицу Валеры. В её глазах больше не было беспокойства за «деточку» — там была лишь животная, концентрированная ненависть, смешанная с осознанием собственной обреченности. Она была слишком старой и слабой, чтобы бежать, и эта беспомощность вызывала у Валеры почти отеческую нежность.

Молодой человек, зажатый между стеной и Валерой, наконец-то нашел в себе силы закричать. Это был пронзительный, надрывный вопль, который эхом отразился от низкого потолка, создавая в подвале какофонию. Валера поморщился. Этот звук был слишком живым, слишком вульгарно-человеческим. Он медленно перевел взгляд на юношу, и в его голове уже начал складываться план: куда поместить этот новый, крепкий экземпляр, чтобы он не нарушал общую композицию, а, напротив, служил надежной опорой для более хрупких тел.

— Тише, — прошептал Валера, и его голос в этой тишине прозвучал как шелест сухой травы. — Вы ведь видите, что здесь нет места для шума. Здесь правит только форма.

Валера сделал медленное, почти кошачье движение, перехватывая прут поудобнее. Молодой человек, в какой-то момент решив, что наступил шанс на спасение, попытался рвануться к лестнице, но в тесноте подвала, среди скользких тел и разбросанных инструментов, он лишь сильнее запутался в собственных ногах. Он рухнул, и его ладонь с хлюпающим звуком приземлилась прямо на лицо одной из девушек, чья кожа за годы консервации стала напоминать по консистенции старый сыр. Этот звук — влажный, прилипающий — заставил юношу закричать с новой силой, но Валера уже был рядом.

Удар пришелся по ключице, заставляя парня согнуться, а затем последовала серия методичных, почти ритмичных ударов по голове. Валера не торопился; он наслаждался тем, как живое сопротивление постепенно сменяется инертностью. Он чувствовал, как пульс жертвы, всё еще ощутимый через прикосновение к шее, медленно замедляется, становясь всё более редким, пока окончательно не слился с мертвой тишиной комнаты. Теперь в подвале остались только двое: Валера и соседка, которая забилась в угол, прижимаясь к холодному бетону.

Она смотрела на него, и в её глазах уже не было даже надежды. Она видела, как Валера, тяжело дыша, с почти религиозным благоговением рассматривает новое приобретение. Он осторожно коснулся щеки молодого человека, проверяя, насколько быстро начинает уходить тепло. Эта стадия — переход от горячего, пульсирующего существа к холодному объекту — была для него самой ценной. Валера почувсял, как внутри него снова поднимается то самое извращенное возбуждение, которое когда-то в детстве заставило его смеяться на похоронах.

Он подошел к соседке. Она была старой, её кожа была испещрена морщинами, как пергамент, и в этом Валера увидел определенный эстетический потенциал. Она не была красива в привычном смысле, но её ужас придал лицу какую-то новую, почти скульптурную выразительность. Валера наклонился к ней, обдавая запахом формалина и пота, и прошептал: «Вы будете идеальным завершением композиции. Контраст молодости и увядания — это классика».