Jack Ketchum. "Gorilla In My Room", 2017

Вступление

В поле бродит горилла. Я не имею в виду пшеничное или кукурузное поле, не такое поле. Я имею в виду поле литературы ужасов.

Гориллу зовут Джек Кетчам, и он рыщет по джунглям уже тридцать пять лет. Я знаю его около двадцати пяти лет из этих тридцати пяти; за это время мне посчастливилось ближе других познакомиться с тем, что движет этой гориллой, и с теми элементами современного мира, которые для него по-настоящему важны. Этому парню не нужны бананы, он ест сырое мясо, и он горилла, которую никогда не посадят в клетку. Его не волнуют деньги или слава. Его не волнует, как продаются его книги, и хотя он очень успешен, успех его нисколько не волнует. Все, что его волнует — это его ремесло. И точка. Его причисляют к авторам ужасов, но это субъективность. В наши дни все расставлено по полочкам, каждый вид художественного или коммерческого творчества отнесен к тому или иному жанру. На произведения Кетчама нельзя поставить определенный штамп. Если бы вам пришлось классифицировать его художественную прозу, она, скорее всего, не подпадала бы ни под какую категорию, и это его вполне устраивает. Он будет отрицать, что он гений, но я знаю, что это так: он гений прозаического мастерства, гений артистизма, передаваемого через письменное слово, гений предчувствия и видения — темного видения, на самом деле.

До сих пор мои наблюдения носили серьезный характер, ведь Кетчам — серьезный человек, и он абсолютно серьезно относится к тому, что он пишет, как он это пишет, и, более того, к тому посланию, которое считает своим долгом донести до читателя. Но я не могу не добавить, что у него есть чувство юмора. В свое время он написал несколько смешных рассказов, и в этом сборнике есть история, которая до сих пор вызывает у меня смех. Вы узнаете ее, когда доберетесь до нее, но я дам вам небольшую подсказку. "Тебе одиноко сегодня вечером?" И раз уж мы отвлеклись от темы, знаете ли вы, что в начале карьеры Кетчама ходили слухи, что он незаконнорожденный сын Эрнеста Хемингуэя, потому что:

1) он использует стиль Хемингуэя, в котором много мяса и ни капли жира, и

2) папа Эрни был похоронен в Кетчаме, штат Айдахо.

По другой гипотезе, он решил взять псевдоним в честь печально известного палача короля Карла II, Джека Кетча, впоследствии представленного в уличном кукольном театре "Панч и Джуди". Вам ведь нравятся слухи, правда? Вот еще кое-что, чего вы, возможно, не знаете о Кетчаме: когда-то он был литературным агентом Генри Миллера. Вы не ослышались, Генри Миллера. Однажды он даже поехал домой к Миллеру в Калифорнию, чтобы вручить тому контракт. Круто. А вы знали, что Кетчаму однажды предложили контракт на запись? Это правда, и он отказался. И вот что: у него в гостиной стоит изумительный кукольный домик. Он стоит там уже много лет, и это… любопытно. Однажды в 90-х я остался на ночь в доме Кетчама и спал на диване в гостиной. Клянусь, я периодически слышал топот маленьких ножек, доносившийся из этого кукольного домика, и даже видел крошечный огонек в одном из окон в предрассветный час.

Круто.

Но на этом отступление заканчивается и возвращается серьезность. В рассказах этого сборника Кетчам изобразил самые суровые и мрачные стороны человеческого бытия. Большинство из нас, если нам повезло, живут обычной, повседневной жизнью в комфорте, безопасности и изобилии. Кофейни "Starbucks", 3D-фильмы в кинотеатрах IMAX, пикники на багажнике автомобиля для парней, маникюрный салон для девчонок, кабельное телевидение, "Netflix", изогнутые 4K-телевизоры, жаркое из омаров, креветок и говядины и хрустящие луковые лепестки в остром соусе в ресторанах "Outback Steakhouse", авторское пиво, о, и давайте не будем забывать о наших смартфонах, эсэмэсках, такси Uber, блю-блядском-тузе и фейс-блядском-буке. Как говорится, жизнь прекрасна!

Работа Кетчама хватает нас за горло, срывает наушники, выбивает телефон за $700 из одной руки и кофе Java Chip Frappuccino за $5.50 из другой и орет: "Проснитесь!" прямо в наши, ничего не замечающие лица. Он кричит: "Эти рассказы и романы — реальный мир, реальный мир, в котором ты, возможно, когда-нибудь будешь жить! Не все вино и розы, как ты считаешь! Не всегда только с другими случаются ужасные вещи! Подумай хорошенько, прежде чем побаловать себя еще одним долбаным кофе и соусом с тушеными соевыми бобами! Давай! Ты заслужил это, засранец!"

Да. В произведениях Кетчама есть все это и даже больше. Это напоминает нам, как живет другая половина (а если серьезно, то эта другая половина, вероятно, гораздо больше, чем половина, даже в этой великой стране картофельных чипсов с чесноком и розмарином и сотни различных вариаций долбаного йогурта). Это цель Кетчама, даже его обязанность: он хочет, чтобы его вымысел был реальным, и, Боже правый, эти вещи — настоящие. Нас, писателей, учат, что вымысел должен как минимум отражать периферию реальности, но у Кетчама это не просто периферия. Это целая энчилада, и он не позволит вам уйти из-за стола, пока вы не съедите ее всю.

Но оставим это на время и поговорим о его стиле, или о том, что мне нравится называть механикой его прозы, поскольку Кетчам действительно мастер обращения со словами. Для него крайне важно, чтобы ни одно лишнее слово не попало на страницу. Иногда рецензенты называют его стиль хемингуэевским, но это еще не все. Я знаю, что над одним предложением он будет потеть час или больше, над абзацем — день. Видите ли, для него очень важно, чтобы ничто не мешало смыслу; не должно быть никакого жира, ничего, что могло бы заслонить его послание, пока оно доходит до читателя. Кетчам не любит излишеств, украшений или вычурных педантичных слов. Он за бережливость (как вам такое модное слово!). "Скупая и посредственная" — это грубое преуменьшение, когда речь идет о прозе и структуре предложений Кетчама, "отрывистая и строгая" и близко не подходит. По сравнению с ним Странк и Уайт выглядят как Эдвард Бульвер-Литтон. В этом мясе нет жира, а иногда даже нет мяса на костях. В результате получается такая аналогия: машина с наименьшим количеством движущихся частей и без всяких наворотов всегда самая эффективная и самая надежная.

Теперь возвращаюсь к предыдущему пункту. Однажды мы с Кетчамом сидели в конференц-баре, в перерыве между дискуссиями, чтениями и т. д., и я болтал за пивом о какой-то прочитанной мной книге, которая была несовершенной с "писательской" точки зрения, но я обнаружил, что она мне все равно понравилась. Тогда я сказал что-то вроде:

— Мне кажется, если в романе есть недостатки, но он все равно интересен, значит, он выполнил свою задачу. Непродуманный сюжет не имеет значения, дерьмовые персонажи не имеют значения, отвратительные диалоги не имеют значения, пока какой-то другой элемент этой книги развлекает читателя.

Кетчам ответил довольно бесцеремонно:

— Чушь собачья. Я не хочу развлекать читателей, я хочу провоцировать их. Я хочу заставить их задуматься. Задуматься о том, что на самом деле происходит вокруг, понять, что это не просто хождение на цыпочках по тюльпанам, осознать, что за следующим углом их может поджидать действительно ужасное дерьмо. Плохое, очень плохое дерьмо. Настоящий ужас, который настигает реальных людей каждый день, когда они меньше всего этого ожидают. Если мои книги только развлекают, значит, они провалились. Чтобы книга была хорошей, она должна выполнять свою функцию, а она выполняет ее, заставляя читателя задуматься и извлечь из этих размышлений что-то полезное.

Конечно, это не дословно — это разговор как минимум десятилетней давности, — но я уверен, что это близко к истине. С того момента это засело в моем писательском нутре и сидит там до сих пор.

Все рассказы, вошедшие в этот сборник, захватывающие, мастерски построенные и очень сильные. От некоторых из них у вас встанет ком в горле. Некоторые заставят вас вздрогнуть. Некоторые — как в случае со мной — могут быть настолько сильными и тревожными, что не оставляют вам иного выбора, кроме как отложить книгу на некоторое время, перевести дух и дочитать, когда вы наберетесь смелости. Это художественная литература, которая делает гораздо больше, чем "развлекает", и выходит далеко за рамки того, что мы ожидаем, когда читаем "ужасы". Здесь нет домов с привидениями, нет дьяволов с вилами и рогами на головах и т. д.; единственные монстры — самые страшные: люди.

Эти вещи провоцируют, заставляют задуматься, даже если вы предпочитаете этого не делать, хватают за волосы и заставляют посмотреть на то, что мы не хотим видеть, но также и на то, что нам нужно увидеть, чтобы по-настоящему осознать последствия этого большого, прекрасного, ужасающего мира, в котором мы живем. Подобная литература — большая редкость в наше время. То, что пишет Кетчам, — это ужасы как литература, ужасы как искусство, и я имею в виду мрачное, темное искусство. Этот парень — лучший в своем деле. Он поставляет товары уже тридцать пять лет и еще не закончил.

В заключение я хочу сказать следующее. Для меня большая честь иметь Кетчама в друзьях, для меня большая честь, что он попросил меня написать это вступление, и я рад сообщить вам, что из-под пера Джека Кетчама вышли одни из лучших и важных произведений, когда-либо созданных в этом "жанре", и рассказы в этом сборнике — еще одно тому подтверждение.

Эти истории заставят вас задуматься, и, возможно, подготовить вас к тому, что ждет вас за следующим поворотом. Я прекрасно знаю, что они подготовили к этому меня.

Эдвард Ли

Ларго, Флорида,

1 марта 2016 г.

Перевод: Гена Крокодилов

Горилла в моей комнате

Jack Ketchum. "Gorilla in My Room", 2014

В моей комнате — горилла. Одно лишь то, что она любит питаться нежными бамбуковыми побегами, фруктами и листьями, не значит, что ее можно игнорировать. Она весит в пять раз больше меня. Ее локоть размером с мое бедро. Ее запястье размером с мою шею. Ее глаза моргают на меня, а когда она их отводит, я замечаю там свечение.

Не знаю точно, как горилла попала в мою комнату, но чувствую, что она намерена остаться. Она оценивает меня, как и я оцениваю ее, и я далеко не пустяк в ее мире, как и она не пустяк для меня или моей комнаты, хотя она разрешает мне передвигаться, как и я ей.

В моей комнате — горилла. Какое-то время мы сторонимся друг друга, а затем осваиваемся и уживаемся.

Я вспоминаю свою первую кошку, шести недель от роду, чье ухо было толщиной с мой ноготь и чью голову я мог бы раздавить, крепко сжав руку, но вместо этого баюкал ее у груди.

В моей комнате — горилла. Не знаю, как она сюда попала. Она очень большая, а я совсем маленький.

Когда приходит ночь, я выключаю свет.

— посвящается Рите

Послесловие

Рита — моя любимая официантка/барменша в ныне упокоившемся "Эгейском Ресторане" на Коламбус-авеню в Нью-Йорке. Через меня она пристрастилась к чтению. Как-то вечером Рита спросила, не напишу ли я специально для нее рассказ. Так я и сделал.

На следующий день выпивка была за ее счет.

Неплохая сделка.

Много лет спустя "Cemetery Dance" взбрело в голову, что они хотели бы поместить спереди на футболке целый рассказ. Я чуть-чуть подредактировал "Гориллу", и они выпустили ее ограниченным тиражом, в комплекте с насупившейся обезьяньей мордой и замысловатым шрифтом. Вдобавок, они напечатали этот рассказ в журнале.

И снова неплохая сделка.

Перевод: BertranD

Вестерн с мертвецами

Jack Ketchum. "The Western Dead", 2008

— Пуля в лоб, и дело с концом, — сказал Сэм Питтс.

— Иногда мне хочется позабавиться с ними подольше, — возразил Чанк Колберт.

— Напрасная трата боеприпасов!

— Боеприпасов у нас полно, а вот с женщинами беда.

Вечно Чанк болтал про женщин, и Сэм вынужденно соглашался с его правотой, как ни раздражали его напоминания об этом утром, днем и вечером. Если не считать апачей, ближайшей отсюда женщиной была вдова Хеллер, жившая возле реки Хила милей выше. Еще вспоминались жена и дочь Одиночки Чарли Максуина, жившие на полпути к городу Форт-Томас. На Этту, жену Чарли, было любо-дорого посмотреть, дочь тоже была хороша собой, зато от вида вдовушки Хеллер даже гремучая змея забилась бы со страху в свою нору.

Сэм задумался, как все они там сейчас.

Сэм, Чанк и Док Кливленд сидели в робкой тени соломенного навеса, щурясь от безжалостного солнца и от его отражения от прокаленного саманного кирпича. Их внимание было поглощено апачем из племени Белой горы, которому Чанк только что отстрелил левую руку из своего кольта калибра 0.44 армейского образца, и который теперь полз к ним по двору, кривя рот, как будто чувствовал, что ему недолго осталось. По мнению Сэма, в этом он был прав.

Чанк снова выпалил, и в набедренной повязке апача появилась здоровенная дыра.

— Ну и ну! — сказал Док. — Чем парень теперь будет женихаться? Вон его женилка, валяется позади него.

— Ты врач, Док, — бросил Чанк, — тебе виднее. Мне мой выстрел очень понравился.

— Хорош дурачиться, Чанк, — не вытерпел Сэм. — Лучше бы я добил его из "Спенсера"[158].

На таком близком расстоянии заряд "Спенсера" оставил бы от бедняги мокрое место.

— Как скажешь, Сэм.

Чанк глотнул виски "Сорок шагов", еще сильнее прищурился на солнце, прицелился и выстрелил. Апач рухнул, как подкошенный. Верхняя часть его черепа отлетела далеко в сторону. Сэм не мог не восхититься тем, как лихо Чанк управляется с кольтом и с виски. Сорт "Сорок шагов" представлял собой чистый спирт, закрашенный то ли кофе, то ли жженым сахаром, и, по-видимому, как раз сорока шагами исчерпывалось расстояние, которое мог преодолеть любитель этого пойла, прежде чем его на длительное время разобьет паралич. Тем не менее, Чанк тянул его все утро, пока постреливал в мертвых воинов Белой горы, а иногда и в их скво.

— Какие-то они нынче вареные, тебе не кажется, Сэм?

— Их меньше, чем было в этот час вчера. И не вылезают по трое-четверо, все больше по одному. С чего бы это, как считаешь?

— Понятия не имею. Откочевали, что ли?

— Может быть.

Правда, во дворе уже валялась дюжина тел. Дождавшись блаженной вечерней прохлады, они сложат их в фургон и, зажимая носы от вони, увезут подальше от стоянки. Но когда это еще будет!

Пока что жара стояла, как в борделе в ночь большой скидки.

При обычных обстоятельствах Сэм поручил бы эту работенку отряду следопытов-апачей из племени Койотеро, 42 человека, к его постоянным услугам. Но все они три дня назад сбежали под покровом темноты. И в тот же день мертвые апачи Белых гор стали подбираться совсем близко, горя желанием отведать человечины. Неважно, койотеро это будут или белые люди.

Эта их неразборчивость проявлялась самым несимпатичным образом.

Мата Лобо был лучшим следопытом в округе, пока не решил поздороваться с Клонящимся Вороном, вышедшем из резервации, и не поплатился за это перекушенной шеей. Потом Уилл Фрай, переводчик и давний друг Сэма, поехал к вигвамам в трех милях ниже по реке проверить, что за чертовщина там творится с двумястами с чем-то его местными подопечными. Увидел среди тополей и колючих кустов голую девушку, слез с лошади — и был вынужден снова запрыгнуть в седло, когда девушка откусила ему половину кисти, державшей револьвер. В лагере беднягу сняли с гнедой кобылы, залитой его кровью.

Вызвали телеграммой Дока, но к его приезду Уилла уже пришлось успокоить пулей в голову. Такая же судьба постигла Клонящегося Ворона и Мату Лобо. Док сказал, что однажды уже видел такое: кавалериста укусили в плечо на окраине Форт-Томаса, и он знал, что лучше туда не соваться. Но они с Уиллом были давними друзьями, так что Док рискнул. Сэм смекнул, что куда бы эти твари тебя ни укусили, результат будет один — самый что ни на есть плачевный. Это и заставило койотеро разбежаться.

Теперь Док ждал, что произойдет раньше: его отзыв в Форт или прибытие кавалерии. Кавалерия задерживалась (за ней послали всего два дня назад), отзыв в Форт — как водится, тоже. Но Док был себе на уме и никуда не выезжал без сопровождения.

Пока что они коротали время за отстрелом апачей.

— Расскажи-ка еще разок ту свою байку, Док, — попросил Чанк. — Я, конечно, поверю в нее ничуть не больше, чем в прошлый раз, но хоть время убьем.

— Про египтян или про Фрэнка Ширли?

— Про ай-гиптян. Тот, кто заставляет свою жену стоять неподвижно, пока он лепит ее из гипса, не заслуживает, чтобы о нем судачили.

Док кивнул.

— Терхан Бей — вот кто поведал мне, откуда взялись эти мертвецы. Из Египта, вот откуда. Там, говорит, они водились с самого сотворения мира. Все это, дескать, проделки его соплеменников.

— На что, говоришь, тебе жаловался этот Бей? — спросил со смехом Сэм.

— На воспаление уха. Я едва копыта не отбросил со смеху. Все равно, как если бы торговец змеиным ядом боялся употреблять внутрь свое же снадобье.

— Апачи в таких случаях пользуются мочой, — подсказал Чанк.

— Я слыхал, это помогает, — кивнул Док. — Пробовать, правда, не доводилось. Но у нас речь о фараонах. О первом настоящем фараоне, как его называл этот Бей. О том, который объединил Верхнее и Нижнее царства, весь Египет. Некто Нармер или Нарнер, точно не помню. Бей еще называл его царем скорпионов. Жало у него будь здоров!

— Скорпионы? В Египте эти твари тоже водятся?

— Почему нет? Учти, места там почти не отличаются от здешних. Пустыня, она пустыня и есть. Глинобитные хижины. Днем жара, ночью колотун. У нас тут Хила течет, а у них Нил. Он, конечно, не в пример шире и глубже. Вы, братцы, хоть что-нибудь об этом слыхали?

Сэм покрутил головой. Док был человек образованный, и Сэм чувствовал его превосходство. Чанк пробурчал нечто невразумительное.

— Видал я статую одного такого фараона в здании старого арсенала в Нью-Йорке. Теперь там музей естественной истории. В руках у него были посох и цеп.

— Цеп? Для молотьбы, что ли? — встрепенулся Сэм.

— Так и есть. Это значит, что он кормилец своего народа. А посох, вроде пастушьего, обозначает, что он своему народу пастырь. Если верить Терхан Бею, пастырь этот завел свой народ в такие затейливые места…

— Вот тут мне уже как-то не верится, — признался Чанк.

— Не хочешь, не верь, Чанк. Но, по его словам, этот Нармер был первым, кто озаботился загробной жизнью. Чтоб никогда не умирать. Если честно, здесь я и сам начинаю спотыкаться. Этого фараона кличут Богом: так его прозвал народ. Вот я и спросил Бея: если он и так Бог, то разве уже не живет вечно?

— Хороший вопрос, Док.

— Я того же мнения, Чанк. По словам Бея, они верили, что небеса не падают вниз, а на реке регулярно случается паводок только благодаря фараону и его могуществу. Это ж какая ответственность! В общем, они чтили его, как настоящее божество.

— Чтили?

— Ну, как в церкви, Чанк. Когда молишься кресту.

Сэм сомневался, что Чанку доводилось бывать в церкви, но он не стал озвучивать свои подозрения, а предпочел свернуть себе толстую пахучую самокрутку.

— Вот только сам этот Нармер богом себя не считал. Думаю, он чувствовал, что смертен. Ну, и заставил своих солдат и жрецов экспре… экспериментировать.

— Еще один, Сэм, видишь?

Мужчина был наг, как новорожденный, что нарушало традиции апачей: те хотя бы прикрывали причинное место. Он вышел из-за угла конюшни, где лошади, почуяв его, испуганно зафыркали. По мнению Сэма, смердел любой апач — что живой, что мертвый.

— Это не Стоячая ли Вода? — спросил Чанк.

— Он самый, — подтвердил Сэм.

Многие в тот день появлялись перед ними безоружными, но Стоячая Вода был опасным типом при жизни, а после смерти и подавно. В кулаке у него поблескивал нож. Как многие его собратья, он ковылял, широко разинув рот, вот только двигался гораздо шустрее, чем его предшественники. Сэм увидел у него на плече след от укуса. Это беднягу и погубило.

Сэм не позволил Чанку с ним забавляться: поднял "Спенсер", выпалил разок — и наступила тишина.

— Неплохо, — одобрил Чанк. — Так что ты говорил?

— Про эксперименты. Вам точно хочется опять слушать об этом?

— Мне — да.

— Мрачный же у тебя нрав, Чанк! — Док вздохнул. — Словом, им втемяшилось в башку, что тайну вечной жизни мало где можно отыскать: разве что в срамном месте у мужчины или у женщины, в сердце, а еще в крови. Ну, и пролили они кровушки, что рабов, что свободных людей! Насильничали вовсю, причем доставалось не только женщинам: мужчинам и детям тоже, Чанк. Знай себе, выдирали сердца и прочее из законных владельцев.

Думаю, они верили, что смерть — это волшебство и что ее можно обуздать, продлив, так сказать, процесс. Лично мне это не очень понятно. Сам знаешь, когда Желтый Конь и его парни подвесили Сэма Старка вверх ногами над костром, то он молил о пуле в голову. Когда тебе так больно, нет желания жить вечно. Но они все равно пытались. Тут тебе и распятие, и сажание на кол, и вивисекция…

— Что еще за вивидсекция?

— "Д" лишнее, Чанк. Вивисекция. Это когда тело раздирают, на куски, а человек еще дышит.

— Разве так можно?

— Если только очень осторожно. Чего они только не учиняли! Бей говорил, что плотник умирал от своего долота, каменотес — от своего бура, хлебопек — от своих дрожжей, пивовар — от своего солода. В кровь они подмешивали паутину и сажу, пробовали добавлять травы, камешки, крапиву, гусиный жир, пчелиный воск, горчицу. Чего только не придумывали!

— А вот эта самая вивесе… как там ее? Как это получается?

— Сам знаешь, когда команч или апач снимает скальп, то если жертве не перережут горло или если она не потеряет слишком много крови, то всего недели через три будет бегать, как ни в чем не бывало. Так и с любой частью тела: рукой, ногой, членом, глазом. Главное, хорошенько прижечь рану и не повредить артерии. Человека можно вскрыть и вырезать ему любой орган, кроме сердца и мозга. Хоть жги, хоть кости сверли, что угодно можно сотворить, не доводя до смерти. День-деньской возись, коли есть охота. Но я отвлекся. За всей этой жутью стоял некто Абидос, слуга из дворца Нармера. Честолюбивый сукин сын, и не раб к тому же. Именно честолюбие его в конце концов и погубило. Абидос долго командовал жрецами и солдатами, занимавшимися этими гадкими делами, и вовсю всем этим наслаждался. И не заметил, как сам превратился в жертву.

Док сделал в своем рассказе паузу. Девчушка лет шести вышла из-за покинутого койотеро барака. Кишки волочились за ней, как грязная веревка. Чанк выстрелил, и перед девочкой вырос фонтанчик пыли. Сэм загнал заряд в магазин "Спенсера", прицелился аккуратнее, чем Чанк, и снес девочке полголовы.

— Тошнотворная картина! — не выдержал Док. — Даже детишки…

— Это их не извиняет, — напомнил Чанк.

— Что верно, то верно. Ты бы зарядил свой кольт, Чанк. Так, на всякий случай.

— Тут ты прав, Док, — не стал спорить Чанк.

Он откинул барабан и потянулся к коробке с патронами у своих ног. Передумав, вдруг схватил бутылку с виски и жадно припал ртом к горлышку. Только после этого он зарядил револьвер.

— Давай про дочь, Док, — попросил он.

— Сначала дай мне хлебнуть "Сорок шагов", Чанк.

Чанк протянул Доку бутылку, Док сделал глоток.

— У этого Абидоса была дочка, маленькая еще, лет двенадцати-тринадцати от роду. Он так возгордился своими делишками, что вообразил — боги пойдут ему навстречу, если он отдаст на эти эксперименты свою дочь. Все остальное не приносило результата. Девчонку дни напролет насиловала и мучила прямо у него на глазах фараонова солдатня. Особенно терзали ее груди и промежность, и понятно, почему: там же гнездится жизнь. Папаша слышал каждый ее крик.

— Вот ведь распаскудный сукин сын! — не выдержал Чанк.

Сэм навострил уши: наконец-то Чанка покинула прежняя недоверчивость.

— Это точно, Чанк, тот еще ублюдок. Хуже его в египетских краях никого не было, можешь не сомневаться. Продал душу самому Дьяволу, вот что! Кто его знает, каким он был до того, — хотя я бы предположил, что он всегда был порядочной скотиной, но зло способно преобразить человека. И этот Абидос был уже на полпути к преображению.

Но тут такое дело: у самого фараона тоже была дочь. И при всей своей кровожадности он не мог одобрить, когда папаша проливает родную кровь. Это показалось ему чересчур мерзким. К тому же Абидос ничего не смог добиться. Вот фараон и приказал приковать его цепями к стене и несколько дней обходиться с ним так же, как раньше обходились с его дочкой. Потом к его ногам швырнули голову несчастной. То, что произошло дальше, было наитием свыше, не иначе.

Отца заставили пить кровь и пожирать плоть собственной дочери. А когда он доел и допил, ему проткнули сердце.

Ясное дело, он издох — но не до конца. Потому что давно уже стал равнодушен к любой людской боли, к горю и к страданию, он ведь проклял себя во веки вечные, поэтому в нем не осталось ничего человеческого и после смерти. Встал он и зашагал по грязи и по пескам. Внутри у него не было ничего, кроме неутолимого желания заражать всякого, к кому он прикоснется, тем самым злом, которое он воплощал. Так фараон обрел секрет вечной жизни.

На горизонте появилось облако пыли.

— Фургон? — предположил Док.

— Скорее, всадники, — возразил Сэм. — Эта пыль — добрая весть. Давно пора!

Он думал о собственной дочери, о жене, о далеком Луисвилле. Он стыдился своей собственной измены: она, ясное дело, в подметки не годилась тому, что натворил Абидос, но от этого не переставала быть изменой. Угораздило же его заделаться правительственным агентом на индейских землях!

— Его называли Ка, — продолжил Док. — По-египетски это обозначает то ли жизненную силу, то ли душу, во всяком случае, что-то в этом роде. По этой части Бей почему-то темнил. Но, думаю, Ка не просто так восстал из мертвых. Он увлек за собой целую армию мертвецов, исполнившую завет фараона.

Лошади заржали. Сэм покрутил головой, но не увидел ничего, кроме приземистых глинобитных домишек и четырехугольного двора, на котором за два истекших дня многие приняли свою вторую смерть. Все вокруг дышало жаром, было окутано пылью, и только синие горы вдали манили прохладой и чистотой.

— И все-таки не пойму я, Док, — подал голос Чанк. — Египет этот невесть где, так ведь? Даже если твой Бей говорил святую правду, как они сюда-то добрались? Прямо сюда, в резервацию апачей? Усек, о чем я?

Док пожал плечами и опять хлебнул виски.

— Куда только не доберется зло за многие столетия, Чанк! Расстояние ему нипочем.

События подтвердили его правоту. Сэм тоже оказался прав.

К ним действительно приближалась кавалерия, только бывшая: шесть десятков солдат, в чьи ряды после короткой стычки затесались апачи. Солдаты и апачи Белых гор, все до одного пешие и мертвы-мертвехонькие.

А вот Чанк ошибся: патронов оказалось в обрез.

Послесловие

В 2007 году Майкл Фурно связался со мной и спросил, не смогу ли я написать вступительный рассказ для его совместного с Дэйвом Уилбуром и Майклом Ахерном графического романа под названием "Приспешники Ка", в котором предполагалось проследить происхождение зомби вплоть до древнего Египта через правление Карла II Английского, Черную чуму и Великий лондонский пожар — чума и пожар, согласно мифологии, были прикрытием для смертельных нападений нежити — и далее в современность. Я взглянул на то, что они сделали, на потрясающий иллюстративный материал Криса Морено, и сказал, что как только у меня будут развязаны руки, я в деле. Рассказ впервые появился на веб-сайте "Dread Central" в июле следующего года. Я также написал введение к самому графическому роману. Я давно не обращался ни к зомби, ни к вестерну, и это было очень весело.

Перевод: Аркадий Кабалкин

Драчун

Jack Ketchum. "Bully", 2010

Теперь слова так и сыпались из него, он был весь нараспашку, мы покончили с погодой и светской болтовней, и я как будто выпустила на свободу что-то внутри него, о чем, по его словам, он не говорил уже двадцать с лишним лет, а, возможно, это произошло из-за трех выпитых им порций виски против одной моей, но я думаю, что все гораздо глубже. Думаю, он говорит о том, кто он такой и почему.

— Я и по сей день не умею ездить верхом, — говорит он, — боюсь даже приблизиться к лошади.

Хотя почему именно это должно беспокоить профессора права Нью-Йоркского университета, которому чуть за шестьдесят, мне неясно. Он действительно вырос на ферме. Но это ведь была молочная ферма, так ведь? Вместо того, чтобы объяснить, что он имеет в виду, он переходит к другой теме.

— Каким человеком был мой отец? Он был похож на айсберг. Люди видели только верхушку. У моей мамы была большая семья, десять братьев и сестер, поэтому к нам приезжало много двоюродных братьев и сестер, особенно летом. Графство Суссекс было тогда прекрасной страной. Кругом холмы, много открытых сельскохозяйственных угодий, летом все зеленое. И Джон всегда здоровался с детьми — моими двоюродными братьями и сестрами. Он придавал этому большое значение.

— У него были большие мозолистые руки, и с мальчишками ему всегда хотелось пошалить. Что означало сжимать им костяшки пальцев до боли. Маленьких девочек он заключал в медвежьи объятия, приподнимая вверх — помните, он был выше шести футов ростом, — а брился он всего два раза в неделю. Так что при этом он натирал им щеки своей двух-трехдневной щетиной, все время улыбаясь, как будто все это было очень весело. И я не помню, чтобы кто-то из родителей жаловался. Ни разу. Просто Джон был Джоном, вот и все.

Откинувшись на спинку плюшевого полосатого дивана с бокалом в руке и широко расставив ноги, он некоторое время смотрит в потолок. В маленькой квартире с одной спальней низкий потолок, но она не кажется маленькой. Стены почти голые и это расширяет ее визуально. В гостиной всего две гравюры — одна японская, изображающая съежившуюся от страха гейшу со склонившимся над ней сердитым мужчиной, а на другой — сельская местность в Англии в сезон сенокоса.

То есть детство на ферме не кануло в Лету. Здесь также висят: старинная жестяная стиральная доска, двуручная пила, шахматная доска и грохот. Обстановка в основном американская, примитивная, и, если не считать кресла-качалки, в котором я сижу и его дивана, выглядит довольно неудобной. Я так понимаю, он редко принимает гостей.

Что касается меня, то я привыкла к гораздо большему пространству. Возможно, даже к слишком большому. С отъездом мамы и Мэри в колледж двухуровневая квартира в Сарасоте иногда кажется мне огромной оболочкой чего-то, бабочкой, выпорхнувшей из своего кокона.

Его бокал почти опустел. Я свой выпила только наполовину. Интересно, будет ли он пить еще.

— Позволь рассказать о моем брате, — говорит он.

Его старший брат Стив умер от рака три года назад.

— Мой брат отлично стрелял из винтовки 22-го калибра и из лука тоже, если уж на то пошло. Но на охоте он был безнадежен. По словам отца, он никогда не знал, как вести животное. Нужно было вести кролика или фазана, нужно было просчитать их траекторию движения. Стиву это никогда не удавалось. Хотя я всегда подозревал, что он промахивается специально.

— Однажды ночью они отправились охотиться на енотов: мой дядя Билл, мой отец, Джеки Верц и Кэл Хэмпшир. У Кэла были собаки. Моему брату Стиву было всего тринадцать, он никогда раньше не охотился ночью, и он был в восторге, когда отец взял его с собой. Он говорил, что топать по лесу с четырьмя взрослыми мужчинами за собаками, лающими наперебой, в почти полнолуние и звездную ночь было очень весело. Захватывающе, черт возьми. Пока они не наткнулись на енота.

— Они вышли на небольшую полянку, а там енот сидит на ветке примерно в пятнадцати футах от земли, и полдюжины собак прыгают вокруг него, рычат и лают, и мой отец дает Стиву винтовку 22-го калибра и говорит: — Стреляй! Для моего брата это был бы очень простой выстрел. Но он не хочет стрелять. Во-первых, это очень легко, черт возьми, это ниже его достоинства и, что более важно, он никогда раньше никого не убивал и не хочет начинать. Уж точно не такого красивого в лунном свете и такого напуганного, как этот бедный енот.

— Он пытается вернуть винтовку отцу, но отец пожимает плечами и говорит: — У тебя есть выбор, сынок, стреляй на поражение — прямо между глаз, — или же я выстрелю ему в лапу и отдам на растерзание собакам. Как хочешь. Решать тебе.

— Мой брат выстрелил. Больше он никогда не охотился.

Он встряхивает лед в бокале, встает и направляется на кухню. Он выпьет еще. На полпути он поворачивается и жестом указывает на мой бокал.

— Извини, — говорит он, — я сейчас мысленно совсем в другом месте. Хочешь еще выпить?

— Спасибо. Еще есть, все в порядке.

Я немного соврала. Я встревожена. Не только тем, что он мне рассказал, но и тем, что я уже знаю о Джоне Макфи. И все это только усиливает беспокойство. Я поправляю юбку. Это нервное.

Он возвращается с полным бокалом и устраивается на диване. Наступает неловкая пауза, которая напоминает мне, что мы еще толком не знаем друг друга. Он мой троюродный брат по отцу. До сегодняшнего вечера мы никогда не встречались. Только разговаривали по телефону. И очень мало о таких вещах, как сегодня.

— Ты что-то говорил о лошадях.

Он смеется.

— Вот как отец пытался научить меня ездить верхом. Вернее, как не ездить. У них с мамой были лошади. Они почти никогда не катались вместе, но оба любили ездить верхом. Эти лошади не были нужны на ферме. Это была просто роскошь. Итак, мне шесть лет, может быть, семь, и я упрашивал его дать мне попробовать прокатиться верхом. И вот однажды он седлает Честера, это была его лошадь, и подсаживает меня в седло, но не подтягивает стремена. Мои ноги даже не могут до них дотянуться. Я робко упомянул об этом, а он сказал, что это не имеет значения. Затем он шлепнул лошадь по заднице — прости за мой французский — и Честер рванул вперед, а я полетел назад.

Снаружи слышны звуки сирен. Мой взгляд падает на открытое окно позади него. Он это замечает.

— Иногда я их даже не слышу, — говорит он. — Пожарная часть в двух кварталах к югу. Иногда я слышу сирены, иногда нет. Каждый день приходится думать о том, что у кого-то чрезвычайная ситуация, у кого-то катастрофа. Если думать об этом, то это в какой-то мере помогает оставаться в здравом уме, так ведь?

— Расскажи мне о колодце, — прошу я его.

Он быстро моргает, уставившись на меня. Я знаю, что бесцеремонно вмешиваюсь в его повествование, но я здесь затем, чтобы узнать.

Он достает пачку "Винстона", вытряхивает сигарету и закуривает.

— Я думаю, есть разные уровни жестокости, — говорит он. — Понимаешь, о чем я? Если кто-то делает что-то очень плохое, бывают вещи и похуже. На днях я слышал об одном парне, который зашел в универмаг "Bloomingdale's", в отдел мехов. Там полдюжины женщин примеряют норку, соболя и все такое. А на нем шуба во весь рост. Но это не просто шуба. Она сшита из собачьих шкур. Из шкур пуделей, чау-чау, хаски, гончих, длинношерстных собак, короткошерстных, каких угодно.

— У кого из вас, дамы, есть собаки? — спрашивает он. — Вы собираетесь выгуливать своих собак в этих шубах? А я выгуливаю своих собак прямо сейчас!

— Как тебе это нравится? Отвратительный поступок по отношению к этим женщинам, верно? Мерзкий. Можно сказать, жестокий. Но кто хуже? Парень в шкурах или эти женщины? Хуже всего сам Bloomingdale's.

Я не понимаю, к чему он клонит.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, — говорю я ему.

Он пьет.

— А, черт, — говорит он, — я и сам не понимаю.

Я жду, допиваю свой напиток. Я не очень люблю скотч, пока не допью до дна бокала, где лед тает, и остатки жидкости приобретают кремовую структуру, а вкус смягчается. Сейчас недурственно.

— Я скажу тебе, чего ты не видела. И никто не видел. Только если ты не была членом семьи. Только если ты не была Стивом или мной.

Он пока не собирается рассказывать о колодце. Я решила, ладно, лучше дать ему рассказать все по-своему.

— Ты не видела, что происходило между ним и мамой. Слушай, а с чего ты вообще это начала?

Я уже говорила ему об этом по телефону. Похоже, он не помнит.

— После смерти матери я просматривала ее фотоальбомы. Знаешь такие, с маленькими треугольными уголками, в которые вставляются фотографии? Некоторые снимки были датированы, а некоторые — нет. На обороте некоторых почерком матери было написано, кто эти люди, а на некоторых — нет. Я все равно знала большинство из них. Тети, дяди, двоюродные братья и сестры. Ее "подружки". Но там была одна фотография женщины, стоящей у изгороди из редких поперечных жердей, прислонившись к ней спиной — на самом деле, поставив одну ногу на нижнюю жердь, — и смотрящей прямо в камеру. И она была не только красива, с очень милой улыбкой, но и выглядела… выглядела очень сильной. Она выглядела сильной… и честной. Лучше я сказать не могу. Сильная и честная. Она производила именно такое впечатление.

Он серьезно кивает.

— Это была моя мать. Ты хорошо ее описала, она была именно такой.

Я уважительно что-то бормочу.

— Я достала эту фотографию из альбома и посмотрела на обороте, но мама почему-то ничего на ней не написала, ни имени, ни даты, хотя по простому ситцевому платью я догадалась, что она была сделана в конце 1920-х — начале 30-х годов. В этом платье было что-то от эпохи Великой депрессии, понимаешь? Как на фотографиях Уокера Эванса — только твоя мать была намного красивее большинства женщин, которых фотографировал Эванс. И она не выглядела такой испуганной и потерянной. Я подсчитала, что на момент съемки ей было всего двадцать лет. И… впечатление решимости на ее лице было поразительным. Я имею в виду, что у этой молодой женщины было так много написано на лице. Как бы то ни было, моя тетя Кейт приезжала в те выходные, чтобы просмотреть некоторые мамины вещи, и я подумала, что она, может знать, кто эта женщина. Поэтому я положила фотографию на кухонный стол рядом с кофейником, чтобы не забыть спросить о ней. Мне было просто любопытно. И когда мы сели пить кофе, она посмотрела на фотографию и сказала: это же кузина Луиза. Жена Джона. И сначала она выглядела счастливой и удивленной, а потом стала очень грустной.

— Она рассказала мне то, что знала. Что твоя мать умерла от перелома шеи на дне колодца в возрасте тридцати лет. Она сказала мне, что было проведено расследование. Что смерть была признана несчастным случаем. Что твоя мать вышла однажды ночью на улицу без фонаря и упала в колодец. И я подумала: подождите, это же бессмысленно, как она могла упасть в колодец на собственной ферме? На своей собственной территории? У моей тети не было ответа на этот вопрос. Но было видно, что Кейт чего-то не договаривала. Я размышляла об этом время от времени в течение нескольких месяцев. Я просто не могла оставить все как есть. Это моя родственница, та сильная женщина. Как такое возможно? Это все равно, как камешек в ботинке, понимаешь, что я имею в виду? И вот, наконец, я набралась смелости и позвонила тебе.

Он кивает. А потом, словно он и не слушал меня вовсе, он возвращается к своему рассказу.

— Никто не видел, как он с ней обращался. В моем отце кипела ярость, и откуда она взялась, будь я проклят, если знаю. Может, из-за войны. Может, передалась от его отца. В конечном счете это не имело значения. Потому что ярость была в нем все время, прямо под поверхностью, и ему даже не нужно было напиваться, чтобы взорваться, как бомба. Хотя пиво он любил. Дело в том, что мама всегда принимала на себя его издевательства за нас — за всех нас, за меня и Стива, а не только за себя. Этот человек ненавидел детей. Я знаю, что он ненавидел нас лютой ненавистью. Но она всегда защищала нас. Благодаря ей нас он почти не трогал. Хотя, наверное, нужно сделать акцент на том, что почти никогда. Но все равно, если можно так выразиться, это была далеко не наша справедливая доля.

— Хуже всего было, когда она пыталась ему противостоять. В основном она просто позволяла ему нападать на себя, пока все не закончится. Никто ничего не замечал, потому что он никогда не бил ее по лицу. Никогда. Только по телу. Он был хитер. Только там, где не видно. Но я точно знаю, что он несколько раз ломал ей ребро или несколько ребер. Я видел, как он вывихнул ей плечо, а затем вправил его на место. Похоже, ему это понравилось. Ей было чертовски больно, но оставались только синяки. Ты не можешь себе представить, каково было слышать ее крики. Он бил ее, пинал, везде… везде, где только мог, и ты не можешь даже представить…

Затем происходит неизбежное.

Он начинает тихо плакать. Его трясет.

Что я здесь делаю? — спрашиваю я себя. — Чего я хочу от этого человека?

Какой это имеет смысл?

— Она все терпела, — мягко говорит он. — Все. Ради нас.

— Прости, Джефф. Я не должна была…

— Нет, все в порядке. Это не твоя вина. Я думаю об этом все время, поверь мне. Но, наверное, во мне есть что-то от мамы, потому что я никому не говорил об этом. Она была такой чертовски храброй! Почему она должна была быть такой чертовски храброй?

Я ничего не могу с собой поделать. Я беру его за руку. И, думаю, это хорошо для нас обоих. Потому что через некоторое время его рыдания немного стихают.

— Я бы сейчас не отказалась от выпивки, — говорю я ему.

* * *

Мы оба выпили. Он — пятую порцию, но кто их считает. И не похоже, что это сильно на него влияет. Может, рассказывая свою историю, он выводит алкоголь из организма.

Мы снова отклонились от темы. Возможно, в данный момент это и к лучшему. Я рассказала ему о Мэри, о том, как растила ее одна во Флориде после развода, и как мама умерла от рака, как и его брат Стив, который, оказывается, стал онкологом и имел сомнительную честь диагностировать свою собственную болезнь. Онколог. Профессор. Эти парни с фермы в Джерси в значительной степени преуспели.

— В ту последнюю ночь, — говорит он, — мы нашли ее под крыльцом.

— Под крыльцом?

— Мы со Стивом заперлись в нашей комнате, когда началась драка, и слушали, как она кричит еще сильнее, чем обычно, как он ревет, и как раздаются пощечины, стоны и грохот мебели, а потом, через некоторое время, наступила тишина. Но все равно мы еще долго ждали, потому что никогда не знаешь наверняка. Наконец Стив открыл дверь и пошел по коридору, я последовал за ним — и я понял, что на этот раз отец был пьян, потому что он спал на диване и храпел, а повсюду валялись банки из-под пива. Но мы не могли найти маму. Мы заглянули на кухню, в спальню, в ванную. Мы вышли на крыльцо. Ночь была теплая, так что, может быть, она была там, на ступеньках или на качелях, подумали мы. Но и там ее не было. Мы обошли весь дом, Стив звал ее очень тихо, потому что мы не хотели будить отца, а потом вышли к сараю, но мамы нигде не было. Это нас сильно напугало. Что, если ей надоел этот жестокий ублюдок и она сбежала? Мы бы не стали ее винить за это. А кто бы стал? Мы думали об этом. Но тогда мы бы остались с ним наедине, а мы не думали, что она так поступит, просто оставит нас с ним, это было не в ее характере. Раз ее нигде нет, подумали мы, то, возможно, он убил ее. Может, он переусердствовал на этот раз. Так что после этого мы перестали искать маму. Мы начали искать тело.

— Боже мой.

— Стив принес фонарик из сарая. Такой как во время Второй мировой войны, знаешь? Бакелитовый? В форме перевернутой буквы "L"? Сначала мы обыскали сарай, потом за домом, осмотрели дорогу и поля по обе стороны. Ничего. В конце концов, мы просто выдохлись. Думаю, мы просто устали. И мы вернулись в дом. И тут Стив вспомнил о единственном месте, где мы не искали. Под крыльцом.

— И именно там вы ее и нашли.

Он кивает.

— И именно там мы ее нашли. Она сидела там, как загнанный в ловушку зверек, как енот, застигнутый за разграблением мусорного бака. Знаешь, что она нам сказала? Она сказала: Не говорите папе.

Рассказывая все это, он не сделал ни глотка. Сейчас пьет. Я тоже.

— Но на этот раз все было по-другому.

— Как это?

— На этот раз ее лицо было изуродовано. На этот раз он бил ее по лицу. Черт, на этот раз она выглядела так, будто он ударил ее по лицу, насколько все было плохо. Один глаз закрыт, другой опух, губы разбиты, челюсть опухла и посинела. Господи!

Он сейчас видит это лицо. Я в этом уверена.

Ему снова десять лет. Он видит свою мать в последний раз в жизни. И так она выглядит.

— Он никогда, никогда раньше этого не делал. Сукин сын, он всегда был осторожен.

Я снова слышу сирены. Множество сирен. Город не спит.

Как он уже говорил, иногда он их замечает, а иногда нет. На этот раз, по-видимому, нет.

— Она велела нам лечь спать и вести себя так, как будто ничего этого не произошло, а на следующий день вести себя как обычно, как будто с ее лицом все было в порядке. Мы сделали так, как нам было сказано. По-моему, мы не сказали друг другу ни слова, просто разделись и легли в постель. Каждый со своими мыслями. Но оказалось, что нам не нужно было утром разыгрывать спектакль. На рассвете он сообщил в полицию, что она пропала. Проснувшись, мы увидели двух помощникам шерифа, которые разговаривали с ним на кухне за чашкой кофе. Судя по тому, что ты говорила мне по телефону, ты знаешь все остальное.

Да. Поисковая группа. Старый глубокий колодец, давно пересохший. Последовавшее за этим расследование. Если это можно назвать расследованием.

— Одну вещь ты не знаешь, — говорит он. — Мы на него донесли.

— Правда?

— Мы сказали шерифу Дауни, что он избивал ее. Мы были достаточно взрослыми, чтобы знать о вскрытии. Мы просили его сделать вскрытие. Мы хотели, чтобы сделали рентген и увидели все сломанные кости за эти годы. Он выслушал нас. Сказал, что рассмотрит этот вопрос и включит его в свой отчет. Но мой отец и шериф Дауни охотились вместе. Они были членами организации Ветеранов войны, состояли в клубе Лосей. Так что мы так и не получили результатов вскрытия. Я думаю, что шериф все же предостерег его. Возможно, припугнул. Потому что он больше никогда не пытался поднять на нас руку. Если он злился, то просто напивался до беспамятства. После этого он как будто боялся нас со Стивом. Еще выпьешь?

Я понимаю, что верчу лед в стакане.

— Конечно.

Мне не нужно вести машину. Я остановилась в соседнем отеле. Такси — отличная штука после двух или трех порций. Он наливает напитки и возвращается, и на этот раз я вижу, что он уже слегка шатается.

— Знаешь, что, по-моему, произошло? Он проснулся ночью и пошел искать ее, нашел ее под крыльцом, и понял, что на этот раз переборщил. У нас бывало не так много соседей, но были такие, которые часто заглядывали без предупреждения. Что-нибудь одолжить или просто поговорить. И вид маминого лица будет трудно объяснить. Черт возьми, ей нужна была медицинская помощь. Думаю, он замел следы. Он сломал ей шею и бросил тело в колодец.

— Боже мой.

Я сказала это уже второй раз, но больше ничего не пришло в голову.

— Я рад, что ты мне позвонила, — говорит он.

Он говорит это так тихо, что я едва слышу его.

— Неужели?

Не понимаю, зачем ему это. Рассказывать все это совершенно незнакомому человеку.

— Часть меня всегда хотела вернуться туда. Хотела очень-очень давно. После твоего звонка я наконец-то это сделал.

— Ты видел его? — спросила я.

Его отцу сейчас за восемьдесят. Все еще живет на ферме. Я проверила.

— Я не видел его с похорон Стива. И лет двадцать до этого. Знаешь, на тех похоронах никто не стоял рядом с ним. Ни одна душа. И он ушел сразу после церемонии. Он сильно похудел. Выглядел намного меньше, чем я помнил. Но да, я видела его. В последний раз на ферме. Я не собираюсь туда возвращаться. Мы со Стивом очень хотели вскрытия. Мы чувствовали себя обманутыми, понимаешь? Как будто весь мир обманул нас. Не только он и департамент шерифа, но и все остальные. Потому что мама заслуживала того, чтобы ее услышали. Она должна была иметь возможность воззвать к миру из этого колодца и назвать имя убийцы. И я пошел к колодцу. Пошел туда перед тем, как отправиться в дом. Сначала я пошел к колодцу. Я пошел туда и послушал. Это был приятный тихий день.

Он поднимает бокал. Собирается выпить. Но не делает этого. Вместо этого ставит его на стол. Вдали снова завывают сирены.

— Я услышал, что она сказала. И я вернулся в дом. Он сидел в своем кресле и был ужасно удивлен, увидев меня. Позже, когда я возвращался к колодцу, я был не один.

Послесловие

В любой семье не без урода. Мне повезло.

В моей семье был только один урод.

Парень, с которым вы здесь познакомились. Мой дядя.

У меня нет доказательств, что он избивал мою тетю, хотя слухи ходили. И он точно никого не убивал, насколько я знаю. Но сжимание мальчишкам костяшек пальцев, натирание щетиной лиц девочек, шлепки лошадей — это он делал. А я был тем мальчишкой, которому пришлось снимать с дерева бедного перепуганного енота. Полагаю, он думал, что своим прищуром и злобным взглядом он учит меня быть мужчиной. На самом деле он научил меня ненависти.

Когда он умер, я выпил за это.

Время от времени приходится писать что-нибудь из чувства мести. Чтобы наказать злодея так, как в реальной жизни не получится.

Это был один из таких случаев. Я наслаждался им.

Перевод: Гена Крокодилов

Послушай

Jack Ketchum, "Listen", 2014

Послушай. Просто послушай. Это все, что я хочу от тебя в данный момент.

Хорошо.

Может, потрахаемся позже, я не знаю.

Конечно. Хорошо.

Ты в моем распоряжении на всю ночь.

На восемь часов. Да. Один вопрос. Почему я? Квартира шикарная. Полагаю, вы выбрали меня в нашем каталоге в интернете. А почему вы в наручниках? Это уже два вопроса. Простите.

Ты выглядела… открытой, умной, внимательной. Как человек, с которым я могу поговорить. И честной. Ты выглядела честной. Что? Что тут смешного?

Дорогой, многие уверены, что во всем Бостоне нет ни одной честной шлюхи.

Ты шлюха? Я думал, ты просто сопровождаешь джентльменов.

Формально сопровождаю. Беру под руку и сопровождаю в спальню…

Послушай, если я ошибаюсь, то ошибаюсь. На мой взгляд, ты выглядишь честной. А еще ты симпатичная. Но ты и так это знаешь. Я хотел симпатичную.

Почему не красивую? Рейчел, Ли, Энн? Я не совсем вписываюсь в ваш интерьер.

Я хотел симпатичную.

Ладно. А откуда у вас наручники? Они ведь новые, не так ли? Это бросается в глаза.

Я купил их позавчера. Боялся, что ты подумаешь…

Что я подумаю?

Что я могу… что ты можешь почувствовать угрозу. Испугаться. А так ты будешь чувствовать себя в безопасности.

Все настолько плохо, да?

Да. Настолько плохо.

Вы уверены, что не сможете от них избавиться?

Хочешь, попробую?

Нет, я не думаю, что вам нужно это делать. Но вы не возражаете, если я признаюсь, что мне немного страшно?

Нет. Вовсе нет. Прикури для меня, ладно? Они вон там, на столе.

(Пауза.)

Спасибо. Так и должно быть.

Что? Испуг?

Да.

Это обнадеживает.

Вот почему наручники. Если хочешь, можешь привязать руки к столбикам кровати.

Нет. За спиной — это нормально.

Вон там хорошее односолодовое виски. Выпей немного.

Ну, раз вы не возражаете… А вы?

Не сейчас. Дай мне еще один косячок, ладно?

Конечно. Ничего, если я тоже закурю?

Хочешь покурить? Конечно. Валяй.

(Долгая пауза.)

Расскажи мне о себе.

Я думала, вы хотите поговорить о себе.

Да. Через минуту. Мне не нужно рассказывать все. Изложи краткую версию, конспект. Ты же знаешь, что такое конспект? Ты ведь студентка?

Как вы догадались?

Ты молода. Ты прекрасна. Ты…

Учусь в институте, да. Вы наблюдательны.

Это часть того, что я делаю. Наблюдаю.

Что еще?

Хммм?

Чем еще вы занимаетесь?

Мы к этому еще вернемся. Ты не очень-то хочешь говорить о себе, правда?

Не очень. Не особенно. Я не настолько интересна.

Все люди интересны. Если видишь их достаточно ясно.

Чтобы разглядеть меня достаточно ясно, вам понадобится больше восьми часов. И тогда вам будет не до разговоров, так ведь?

Теперь видишь? Это интересно.

Нет, это не так. Просто я болтливая, вот и все. Это моя проблема. Быть умницей-разумницей. Особенно в нервных ситуациях.

Последний косячок, пожалуйста.

Конечно. Держите.

Я заставляю тебя нервничать?

Конечно, заставляете. Немного. Вы — мой первый клиент, который почувствовал необходимость надеть наручники, чтобы просто поговорить. Кстати, хороший скотч.

Спасибо. Рад, что тебе нравится.

Ладно, краткая версия. Выросла в Лос-Анджелесе, трое старших братьев, сестер нет. Мой отец был дантистом.

Был?

Рак, два года назад. Мама обычная домохозяйка. Много читает. Мой брат, Мэтт, до сих пор живет с ней. Моя основная специальность — политология. Вторая — английский язык. Мне нравится писать.

Ты собираешься заняться политикой?

Я интересуюсь этической политикой. И да, я знаю, это звучит как бессмыслица. Вы даже не представляете, сколько раз я это слышала. Но это больше связано с решением проблем социальной справедливости и этики, чем с демократами, республиканцами или чем-то еще. Речь идет об изменении общественной идеологии, чтобы она отражала противоречие между правами и интересами большинства и правами и интересами меньшинства. О сочувствии и морали. И я не имею в виду всю эту библейскую чушь.

Я же говорил тебе, что ты интересный человек.

У меня есть еще кое-что не менее интересное. Хотите, чтобы я разделась?

Думаю, мне бы это понравилось.

(Очень долгая пауза.)

Очень мило.

Спасибо. А как насчет вас?

Пока оставим так.

У вас стояк, Чарли. Можно называть вас Чарли?

Конечно.

У вас стояк, Чарли.

Иногда такое случается.

Так о чем вы хотели со мной поговорить? Может, мне присесть на кровать?

Да, сядь на кровать. Один вопрос. Я довольно умный парень. Я немного читал об этической политике. На мой взгляд, речь идет о сотрудничестве. А сотрудничество — это столько же конфликт, как и сотрудничество, я прав?

Абсолютно. Конфликт и разрешение конфликта.

Итак. У нас конфликт? У тебя и у меня?

Нет. Почему вы так думаете? Мы заключили сделку. Вы платите мне за услугу. Никакого вреда и никто не обижается.

Однако ты ошибаешься. Я здесь для того, чтобы причинить тебе боль. Причинить тебе вред.

Ваши руки скованы за спиной, Чарли. И, как видите, я большая девочка.

Да, это так. Даже так. Пожалуй, я прилягу. Ты ляжешь со мной?

Я бы выпила еще виски, если вы не возражаете. Впрочем, вы действуйте.

Ты снова нервничаешь. Я заставил тебя нервничать.

Вы только что сказали, что хотите причинить мне боль, так что я немного нервничаю, да.

Выпей.

Спасибо. Думаю, я так и сделаю.

(Пауза)

Так где, ты жила, говоришь? Я имею в виду, где ты выросла.

В Лос-Анджелесе. Точнее, в Пасифик Палисейдс.

Я знаю этот район. Значит, ты из богатой семьи. Так зачем тебе проституция?

Я предпочитаю жить по-своему. Мы с мамой не в лучших отношениях. Когда мы начнем говорить о вас?

Скоро. Ты сказала, что твоя мама много читает.

Я… да… и что?

Читает у бассейна, да?

Действительно…

Сколько, по-твоему, мне лет?

Сколько вам лет? Я не умею угадывать. Около пятидесяти?

Сорок девять. Полагаю, я не так уж сильно состарился. Моя жизнь была… сложной. А тебе сколько? Двадцать пять?

Да. Как раз в этом месяце. А как вы узнали, что у нас есть бассейн?

Скажем так, я умею угадывать. Допивай и ложись сюда. Я хочу рассказать тебе одну историю.

Да. Самое время поговорить о вас. Но если я собираюсь прилечь, мне бы хотелось воспользоваться вашим предложением. Насчет столбиков кровати.

Хорошо. Без проблем.

(Долгая пауза.)

Вот.

Теперь чувствуешь себя лучше? В большей безопасности?

Да.

Ты не спросила меня, чем я зарабатываю на жизнь.

Так чем же вы зарабатываете на жизнь, Чарли?

Я подрядчик. У меня своя строительная компания. Занимаюсь строительством с детства. Три года колледжа — это все, что я смог выдержать. Можно сказать, что у меня была жажда странствий. Еще я был искусным в изготовлении разных вещей своими руками. И мое тело не было таким мягким, как сейчас. Поэтому я много путешествовал. Иногда с бригадой, иногда без. Платили всегда хорошо, а я был не дурак. Дослужился до бригадира и копил деньги. Сделал несколько очень удачных инвестиций. Купил компьютер "Apple" в 96-м, представляешь? Научился участвовать в торгах и вести бухгалтерский учет. А потом — кого нанимать для участия в торгах и ведения учета.

Значит, вы — богач.

Да, это так.

У вас есть жена? Семья? Если вы не против моего вопроса.

Нет, и никогда не было.

Никогда не хотели этого?

Никогда. Это не входит в мои планы. А у тебя?

Может быть, когда-нибудь. Очень "может быть".

Ты не любишь детей?

В детстве они мне не очень нравились, это точно. Когда я была ребенком. Сейчас я с ними не общаюсь.

Почему они тебе не нравились в детстве?

Не знаю. Хотя нет, знаю. Конечно, знаю. Когда мне было лет десять-одиннадцать, я стала испытывать неловкость. Я растолстела. Если становишься толстой в этом возрасте, тебя начинают дразнить. К тебе относятся определенным образом. Не хотят с тобой играть. Не то чтобы на тебя смотрят свысока, — нет, на тебя смотрят слишком пристально, как будто ты не совсем часть человеческой расы. Приходится многое терпеть. Дети могут быть чертовски злыми, понимаете?

(Пауза.)

Ты не была толстой, когда я тебя знал.

(Пауза.)

Что?

Ты была стройной малышкой. Твои волосы были очень тонкими, тоньше, чем сейчас. Ты собирала их в конский хвост.

(Долгая пауза.)

Тебе было восемь лет. Мне было тридцать два. Ты была у меня второй.

Была у вас второй?

Это я построил ваш бассейн. Тот, возле которого читает твоя мама. Я был в бригаде. Окампо Драйв, 444. Мелкая сторона примерно в тридцати футах от дома, насколько я помню. В тот день я работал на экскаваторе. Помнишь?

Вы… на экскаваторе…?

Не вставай. Представь, что у меня длинные волосы, да и лицо гораздо моложе. Тогда у меня были все волосы.

Вы…

Тебе нравилось смотреть, как экскаватор раскапывает лужайку. Тебе было любопытно. Ты принесла мне стакан лимонада. Твоя мать была на кухне и разговаривала с бригадиром. Я очень быстро выпил лимонад, отвел тебя за руку в высокие кусты, отделяющие твой дом от того, что за ним, прижал к себе и заставил открыть рот. Теперь ты вспомнила?

Ты, долбоеб! Ебаный сукин сын!

Не вставай. Я говорил тебе, что сделаю тебе больно, так ведь? Это произошло очень быстро. Ты плакала. Не слишком сильно. Я велел тебе немного прихрамывать и сказать матери, что ты ушибла палец о камень на лужайке, и ты так и сделала. Потому что я сказал тебе, что если ты все расскажешь, мне придется убить ее. Убить вас обеих. До тебя я уже убил одну маленькую девочку. Я долго держался. Ты была у меня второй.

Как ты… зачем ты мне это рассказываешь? Кто ты, блядь, такой?

Я — Чарли, Сара. Да. Я знаю твое настоящее имя. Ты удивлена?

Какого хрена? Какого хрена тебе от меня нужно?

Сядь. Залезь в мой карман.

(Пауза.)

И что мне с этим делать?

Ты была второй. Потом было еще пятнадцать, Сара. Еще пятнадцать. Последняя — всего неделю назад. И я больше не даю им в рот. Ты растолстела, Сара. У тебя был период неловкости. Интересно, через что придется пройти некоторым из них. Некоторым из этих пятнадцати. На самом деле мне все равно, но мне интересно. Я знаю только о первой. И о тебе.

Что…?

Ее звали Мишель Бартон. Возможно, ты о ней читала. Она поссорилась со своим сожителем. Посадила двух своих дочерей от двух разных браков в машину и врезалась в бетонный разделительный барьер на скорости семьдесят миль в час на автомагистрали Франклина Делано Рузвельта в Нью-Йорке. Это попало в новости. Дочерям было четыре и три года. Мишель было двадцать семь, на два года больше, чем тебе.

(Пауза.)

Открой флакон, что у тебя в руках. Давай.

(Пауза.)

Цианистый калий. Теперь все становится яснее?

Подожди минутку. Подожди одну долбаную минутку. Ты рассказал мне об этой Мишель. Она покончила с собой. Ладно. Я имею в виду, это не нормально, но ладно. Но если ты думаешь, что я так настроена, если ты думаешь, что я собираюсь выпить то, что в этом флаконе, ты спятил, ты, блядь, не в своем уме. Моя жизнь просто прекрасна, большое спасибо. Несмотря на то, что ты сделал. Несмотря на то, что ты сделал. И да, ты когда-то выебал меня в рот. Но это было тогда, а не сейчас. Так что можешь пойти на хуй. Сдайся копам. Выпрыгни из своего красивого окна. И вышиби себе мозги нахрен!

Ты эмоциональна. Ты все неправильно понимаешь. Но ты близка к этому. Капсула для меня, а не для тебя.

Прошу прощения?

Сара, я устал. Я измучен. У меня нет друзей. Я даже не знаю, что означает это слово. У меня нет настоящих врагов. Я, наверное, зашел в жизни так далеко, как только позволила мне моя работа. Успех, зарабатывание денег, манипулирование системой — все это ничто, это больше не весело. Знаешь, я снова буду делать то, что делаю. С другой маленькой девочкой, а потом еще с одной. Это единственное, что меня по-настоящему увлекает, единственное, что мне интересно. Но это не надолго, Сара. Я кайфую день, кайфую неделю, а потом… я выдыхаюсь. У меня не хватает смелости сделать это самому. Я пытался. Клал капсулу в рот. Не могу ни раскусить, ни проглотить. Просто не могу.

Так ты хочешь, чтобы я… Ты просишь меня оказать тебе услугу, Чарли? Меня?

С рюмкой хорошего виски, да. Я подумал, что ты и так меня ненавидишь.

(Пауза.)

Да. Конечно. И я сяду за убийство, Чарли. Ты долбаный засранец. Я бы с радостью помогла тебе. Если бы ты только знал, через что мне пришлось пройти. Мне доставило бы огромное удовольствие увидеть тебя мертвым. Но я ни за что…

Никто не знает, что ты здесь, Сара. Это частные апартаменты в многоквартирном доме из коричневого камня. Швейцара нет. И, как видишь, я занимаю весь этаж. Ты ведь никого не встретила на лестнице?

Нет, но…

Конечно, нет. Соседи рано ложатся спать. Вот почему я пригласил тебя в час ночи.

Чушь собачья. Я имею в виду, Ребекка знает… служанка…

Ребекка, да. Никто не знает, что ты здесь, кроме Ребекки. А она никому не скажет. Ребекка была номером четыре.

Что?

Она восприняла это гораздо тяжелее, чем ты. Может быть, потому, что ей тогда было двенадцать, почти подросток. Трудный возраст. Но она была девственницей. Я имею в виду, до этого.

Ты лжешь. Это невозможно.

Я тщательно навел справки о вас обеих. Я знаю, где все мои девочки, Сара. Я всегда так делаю. Все семнадцать. Ну, теперь шестнадцать. Довольно странное совпадение, не так ли? Мир тесен. Шесть степеней разделения, что-то в этом роде. Послушай меня. Тебя никогда не арестовывали. Твоих отпечатков пальцев нет в базе данных. Тебя никогда здесь не было.

(Пауза.)

Я могу это сделать. Почему бы и нет.

Конечно, можешь.

(Очень долгая пауза.)

Очень интересно. Могу я воспользоваться твоим телефоном?

Это зависит от того, кому ты хочешь позвонить.

Я была просто вежлива, Чарли. Ты прикован наручниками к столбикам кровати. Сомневаюсь, что ты сможешь меня остановить.

(Пауза.)

Привет, Уэйд. Я в порядке, спасибо. Но мне нужна помощь. Я в квартире клиента. Уэст-Сидар-стрит, 33. Сможешь приехать?

Сара…

Через сколько?

Сара, я не…

Ладно, все будет в порядке. Третий этаж. Я позвоню. Спасибо, Уэйд. Скоро увидимся. — Пока.

Что ты делаешь, Сара? Что, черт возьми, это такое? Кто такой этот Уэйд?

Он мой друг. Хороший друг. Мы с ним некоторое время встречались пару лет назад. Он переживал очень неудачный брак, а я его утешала, помогала ему восстановиться. Нам было весело вместе. Встретились в Сити-баре в городе Эксетер, разговорились за виски. Не за таким хорошим, как твой скотч, Чарли. Но мы поладили. Он хороший человек, сострадательный. И он умеет слушать. Он уже знает почти всю историю моей жизни, и не осуждает меня. Но вот где становится смешно, Чарли. Помнишь те шесть степеней разделения, о которых ты говорил? Я ему рассказала о том, что ты тогда сделал со мной. Это его особенно заинтересовало. Пограничное расстройство личности, Чарли. Он коп из отдела по борьбе с сексуальным насилием. Видишь, как тесен мир?

(Долгая пауза.)

Я собираюсь одеться. Собираюсь покурить и выпить виски. Ты можешь присоединиться ко мне, если хочешь. Я помогу тебе. Но чего ты не можешь сделать, так это принять одну из своих маленьких таблеток смерти. Ты будешь жить, Чарли. И когда Уэйд приедет, ты расскажешь ему все о семнадцатой. Кто она, где живет и что именно ты с ней сделал. Все. Уэйд тоже рассказывал мне свою историю. О жене, но также и о работе, понимаешь? Полагаю, он может быть очень убедительным.

(Пауза.)

О, прекрати. Хватит. Прекрати, Чарли. Борьба не поможет. Считай, что это этическая политика в действии, хорошо? Мы будем сотрудничать. Разрешим наш конфликт. Противоречия между правами и интересами большинства и правами и интересами меньшинства, понимаешь, что я имею в виду? В данном случае ты — меньшинство, Чарльз. А большинство? В воскресенье большинство будет драть тебя в жопу в тюрьме строгого режима Сидар-Джанкшен. Понимаешь? Зэки не любят педофилов, и для меня думать об этом будет намного приятнее, чем убивать тебя. Все, что нам нужно сделать, это добиться, чтобы тебя осудили. Это будет не сложно. О тебе напишут в газетах, в сети. Может, покажут по телевизору.

(Пауза.)

И тогда всем придется прислушаться к своему внутреннему голосу…

Послесловие

Я прочитал очередной репортаж о том, как эта молодая женщина покончила с собой и что, как и у многих других, ее отчаяние легко проследить на примере жестокого обращения с ней в детстве. Я хорошо знал одну девушку, мою подругу, соседку по начальной и старшей школе, которая на первом курсе колледжа поступила именно так. И именно по этой причине.

Когда что-то выводит меня из себя, я нахожу удовольствие в том, чтобы написать об этом.

Перевод: Гена Крокодилов

Полароидные снимки

Jack Ketchum. "Polaroids", 2003

Мы нашли улики на его измазанном кровью столе, прямо там, где он и говорил.

Как любезно.

Скальпель, ножницы, игла и хирургическая нить. Даже инструментальный нож.

А, точно, и снимки "Полароидом". Полароиды подсказали нам, что он куролесил со стариком довольно долго. Разрезал его и опять зашивал. Немного удалить тут, извлечь там. Довольно криворукий хирург, но неплохой фотограф.

Хотя для Дельты это стало проблемой.

Оказалось, что она никогда еще не видала, чтобы парень убил своего отца, не говоря уже о том, чтобы играться с частями тела.

Я посоветовал ей привыкать.

Послесловие

Дель Ховисон из "Dark Delicacies" попросил меня написать короткий кусочек для их антологии "FRAMED".

Я нахлобучил свою шляпу а-ля Раймонд Чандлер и сочинил вот это.

Перевод: BertranD

Чокнутая Ширли (соавтор Лаки МакКи)

Jack Ketchum, Lucky Mckee. "Squirrely Shirley", 2012

Холодильник был не совсем пуст.

В нем лежала древняя коробка пищевой соды — возможно, источник большего количества запахов, чем она поглощала, — полупустая бутылка "Кока-Колы" и упаковка пива, по вкусу похожего на ослиную мочу. Несколько завернутых в полиэтилен стеблей сельдерея, казалось, покрылись ржавчиной. На полке дверцы — горчица и кетчуп.

Гарольд стоял возле холодильника в потрепанном комбинезоне от "Dickies", только что вернувшись домой после долгого тяжелого рабочего дня, и недоверчиво смотрел внутрь.

— Это ты съела последний кусок хлеба с изюмом?

— Нет, — ответила Ширли.

Ширли была его женой ровно двадцать долгих лет. Она сидела за кухонным столом со столешницей из огнеупорного пластика, помешивая деревянной ложкой гипс в покрытом коркой пятигаллонном ведре с водой. Стол был покрыт полосками мешковины, формовочной глиной и газетами. На всем лежала белая пыль, включая ее грязный рабочий халат.

— Ну, тогда кто же, черт возьми, его съел?

— Бутси.

— Бутси.

Он трахал Бутси еще в старших классах. Теперь он не мог понять почему.

— Она проголодалась после того, как выпила все твое…

— Все мое пиво. Точно.

— Потом ей стало неловко, и она принесла пиво из дома.

— Почему она не сделала этого с самого начала? Ей обязательно надо было выпивать мое гребаное пиво?

— Было жарко. Нам было жарко. Ну, и…

Не одной ей было жарко. Ее отношение разозлило его. Он резко захлопнул дверцу холодильника. Коробка с солью и рулон бумажных полотенец упали сверху на пол.

— Жарко? Тебе было жарко? Посмотри на мои руки, Ширли. Сжег их к чертям собачьим, целыми днями снимая заусенцы с пластиковых канистр в ангаре, где жарче, чем в пизде королевы выпускного бала, а твоей подружке с мохнатой задницей было слишком жарко, чтобы пройти десять ярдов и взять свое дрянное пиво?

Он сидел перед машиной с половины девятого утра, наблюдая, как она выплевывает красные галлонные канистры, подцепляя их, устраняя дефекты и укладывая на поддоны. Шум, вонь и грубое однообразие.

Ширли, казалось, не слышала его. Казалось, не замечала. Она просто продолжала помешивать.

Он задумался о безразличии своей жены.

— Что за чертовщина?

Он полез в холодильник, вытащил банку, открыл ее и сделал глоток.

И выплюнул пиво в раковину.

— Я пробовал и лучшую блевотину, — сказал он.

Она по-прежнему не смотрела на него.

— Иди, прими душ. От тебя воняет козлом.

Он почувствовал, что закипает.

— Все, о чем я прошу тебя в пятницу, Ширли, — это охлажденная упаковка пива, пара кусочков хлеба с изюмом и оставить-меня-блядь-в-покое, чтобы я мог посмотреть любимые передачи. Вот и все. Тебе больше ни хрена не нужно делать.

— Я была занята.

— Чем? Той пустой бутылкой "Мамонта", которая валяется у твоего стула во дворе?

— В основном ее выпила Бутси. Я отпила только чуть-чуть.

— И чем же тогда ты была так чертовски занята, что не смогла потратить пятнадцать минут, чтобы сходить в магазин и купить мне пива?

Она заговорила тем голосом. Тем, который он ненавидел.

— Ну, если тебе абязательно хочеца знать, дарагой, я гатовила формы ва дваре, а тут пришла Бутси, каторой захателось выпить, патаму что Ван талкнул ее на плиту и ушел, не аставив ни цента на выпивку. Зато засранец аставил ей упаковку из шести банок…

— Ослиной мочи. Ага.

Ему казалось, что он стал похож на запеченный в меду окорок.

Ширли продолжала тараторить.

— Ей надо было с кем-нибудь поговорить, а у меня была водка, так что мы выпили по паре рюмок, а потом пришел молочник, и мы немного поболтали с ним, и время пролетело незаметно.

— Молочник? Какой молочник?

— Молочник. Наш молочник, Морт. У нас с ним отличное взаимопонимание.

Это было для него новостью.

— Ширли, кто теперь пользуется услугами долбаного молочника? Кто платит молочнику, если до магазина пятнадцать минут ходьбы?

Очевидно, ему не удалось до нее достучаться. Она была полностью сосредоточена на помешивании.

— Почти готово, — сказала она.

— Итак, у нас есть молочник. В холодильнике даже нет молока, Ширли.

— Бутси его выпила.

— Бутси его выпила. Ну, да, это все объясняет.

Он посмотрел на стоявшую перед ним женщину. Для тридцати шести лет она выглядела неплохо. Даже в этом дурацком халате. У них не было детей, поэтому она сохранила фигуру. В основном. У нее был небольшой животик, но это от выпивки. Нельзя отказывать женщине в выпивке. Кроме того, его собственный живот выступал над ремнем по воскресеньям в церкви на три-четыре дюйма.

Ширли и в самом деле выглядела очень хорошо. Не то, что эта неряха Бутси. Хорошие ноги. Сиськи все еще сопротивляются силе тяжести. Она еще не была кандидатом на ботокс. Но в последнее время она, что называется, полиняла или что-то в этом роде. "Киска" безволосая, как попка младенца.

И тут его осенило.

— Ты трахаешься с молочником.

— Не будь смешным.

— Так и есть. Ты с ним трахаешься.

Она вздохнула.

— Ты действительно скучный, Гарольд, ты это знаешь? Вряд ли. Я не трахаюсь с молочником. На самом деле он довольно знающий, ese[159].

Он ненавидел, когда она так поступала. Она была такой же испанкой, как хлебный пудинг.

— Да. Он научил меня, как не допустить образования пузырьков в формах. Так что я наконец-то делаю то, что всегда хотела сделать. Я делаю Элвида.

— Элвида?

— Да. Посмотри вон под той газетой.

Он подошел к столу и снял воскресные выпуски с пирамиды высотой в три фута, а когда они упали, под ними оказалась статуэтка. Ему потребовалось время, чтобы понять, что это такое. Затем до него дошло. Он видел это изображение в церковной брошюре, рекламирующей какую-то организованную поездку в Рим.

Давид Микеланджело. Барахло, да и только. Только вместо головы Давида здесь голова Элвиса — времен его выступлений в Вегасе, с длинными бакенбардами, приклеенными сверху. Скульптура из папье-маше.

Элвид.

И еще один, обезглавленный, лежал рядом с ним. Голов двух Давидов нигде не было видно.

Он вспомнил, как посмотрел на брошюру и подумал, что за чертовщина? Разве Давид не должен быть ребенком с пращой? Может, подростком? Так что же это за красавчик двадцати с небольшим лет, с идеальным прессом, согнутыми коленями и выпяченными бедрами, выставляющий напоказ свои, в общем-то, незначительные причиндалы, словно желая продать какому-нибудь бедняге минет?

Надо признать, на Короля было очень похоже. Так что теперь Элвис выглядел так, словно торговал своей идеально вылепленной задницей.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Это искусство, Гарольд. Я и не жду, что ты его поймешь.

— Откуда эти статуэтки?

— Из магазина. Секция садоводства. Я уже некоторое время к ним присматривалась.

Она подняла деревянную ложку. Потекла жижа.

— О, да. Это идеально, — сказала она. — Прямо как молочный коктейль. Вы умный парень, мистер Молочник.

— Ты ходила в магазин?

— Ага.

— И не подумала купить мне пива?

— Мне нужны были материалы для элвидов.

— Понятно. Напомни, сколько стоили те статуэтки?

— Пятьдесят четыре доллара, если учесть налоги.

— Пятьдесят четыре доллара! Я работаю почти целый день за…

— Это капля в море, Гарольд. Если я правильно сделаю форму, эти штуки будут просто улетать с моего стола на ярмарке. Ты должен благодарить меня.

Невероятно. Ему нужно было выпить. Но была только ослиная моча, поэтому он сделал еще глоток. И тут же выплюнул его обратно.

— Не нужно устраивать представление, Гарольд. Я знаю, что тебе не нравится пиво Бутси. Как только я сделаю эту форму, я схожу и принесу тебе твое пиво. А теперь беги смотреть свои передачи, как хороший мальчик. Я вернусь через пару часов. И… прими… душ! От тебя воняет псиной.

Он фыркнул. Волосы у него в носу зашевелились от внезапного ветра.

Вот он, блядь, и получил. Пятьдесят четыре доллара. За дерьмо, которое будет продаваться не лучше, чем другие ее так называемые произведения искусства. Пятьдесят четыре доллара, и ни пива, ни хлеба с изюмом, и у нее хватило наглости сказать ему, чтобы он принял душ.

Он опрокинул пиво в ведро и стал смотреть, как оно пенится.

— Ты на самом деле никуда не годная подстилка молочника, просирающая деньги пизда с течкой, ты знаешь это, Ширли?

Он с удовлетворением наблюдал, как она приходит в ярость.

— Ты придурок! Теперь мне придется начинать все сначала! Эта дрянь недешевая, знаешь ли. Я могу убить тебя на хрен!

— Убери эту херню. Я схожу за пивом. Я вернусь, или не вернусь. Да, и еще кое-что…

Он перевернул банку и ударил донышком по члену Элвида. Тот был маленьким. Всего лишь небольшой взрыв белого порошка.

Теперь у Элвида была "киска".

Ее крик преследовал его, когда он выходил на задний двор, проходил мимо садового шланга, шезлонгов, пустых бутылок из-под русской водки "Мохнатый мамонт" в виде бивней, валяющихся в траве, и входил в страну говенных садовых скульптур Ширли — больных гномов, эльфов, херувимов, Санта-Клаусов, северных оленей, — и к тому времени, когда она замолчала, и раздался телефонный звонок в соседней квартире, он уже был занят сладким делом разрушения.

* * *

Ширли и Бутси регулярно разговаривали друг с дружкой по телефону с восьмого класса. Болтали до поздней ночи о парнях, прическах и о надутой сучке Беверли, или Джейн, или Рейчел, пока родители не говорили им заткнуться на хрен и идти спать, или больше ни шагу в парикмахерскую Ли в течение месяца. В то время они жили в разных концах города. Но потом Бутси вышла замуж за Вана, который жил в десяти футах от Ширли.

Однако они не видели причин прекращать общение по телефону.

— Вот это да, — сказала Бутси.

Ширли начала долго и громко возмущаться.

Бутси жевала тост с изюмом, дымила косяком и слушала.

— Этот блядский говнюк Гарольд! Вылил пиво в мою смесь и разбил член Элвиду! Клянусь, отстрелю ему яйца из его дурацкого изогнутого ружья! Ума не приложу, зачем ему понадобилось гнуть ствол отличного ружья. Кем он себя возомнил? Черным Бартом[160] что ли?

— Кем?

— Неважно. Согнул эту штуку по пьяни. Еще один его пьяный проект. Помнишь змеиную ферму из проволочной сетки? Приходится целиться на два фута в сторону, чтобы во что-нибудь попасть. Это бесполезно. Puto gringo![161]

* * *

Снаружи, на лужайке, Гарольд крушил гномов. Он считал, что давно должен был это сделать. Даже олени были бельмом на глазу.

Через кухонное окно он видел, как его жена разговаривает по телефону. Ходит взад-вперед, потрясая кулаком. Неужели Ширли вызвала полицию?

Не-а. Тут темно. Она не могла увидеть его здесь, раздирающего весь ее мир на части. Он посмотрел в окно соседней кухни. На Бутси, разговаривающую по телефону. Оценил содеянное.

Его тяжелые рабочие ботинки пришлись как нельзя кстати. Херувима можно было растоптать в пыль в мгновение ока. Он швырнул голову Санты через весь двор. Растоптал эльфа в прах.

Это было весело!

* * *

Бутси намазала маслом еще один ломтик. Затянулась косяком.

Она слышала все это и раньше. Он никогда не стрижет волосы в носу. Из его ушей растет шерсть. Но она все равно слушала. Для этого и нужны подруги.

— Он спит с открытым ртом, — сказала Ширли.

— А то я не знаю!

— Я залью гипс в его чертову глотку, когда он уснет.

— Нам придется его держать.

— Ты очень любезна, но это мой хер. Может, я размажу растительное масло по всему полу в ванной. Он поскользнется и сломает себе шею. Ты знаешь, что этот говнюк обвинил меня в том, что я трахаюсь с молочником?

— А ты с ним трахаешься?

— Я отрежу его чертовы мужские сиськи, я…

* * *

Гарольд трудился до седьмого пота. С двумя оленями было покончено. Он набросился еще на одного Санту. Из тех, что постарше. Его двенадцатый размер прошел насквозь, а он не ожидал этого, не ожидал такого слабого сопротивления и потерял равновесие. В следующее мгновение он взлетел в воздух и упал навзничь со звуком, похожим на хруст сломанной шеи.

Ухмыляющийся эльф, на которого он приземлился, был твердым.

Он опрокинул маленького ублюдка при падении. В данный момент его шея лежала поперек живота эльфа под углом, который, как знал даже Гарольд, был неправильным. С того места, где он лежал, ему открывался идеальный — хотя и перевернутый — вид на кухонное окно, где Ширли ходила взад-вперед.

А он должен был смотреть в небо. На Луну. На все эти красивые звезды.

Вместо этого он видел Ширли.

Ширли и остальных гномов и херувимов, которые, казалось, смотрели на него сверху вниз, как зеваки на "столкновение пяти автомобилей"[162].

Он едва слышал свою жену через открытое окно. Что-то о его члене. Или о члене Элвида.

Внезапно у него началась очень сильная головная боль. Боль скакала туда-сюда от головы и шеи к рукам и плечам, словно маленькая сумасшедшая девочка, играющая в классики. Он попытался пошевелить ногами. Не получилось. Попытался пошевелить пальцами. Пальцы сказали ему забыть об этом.

О крике не могло быть и речи. Он едва мог шевелить губами.

Он знал, как выглядит. Он был похож на рыбу в ведре.

И точно так же, как той рыбе, ему стало трудно дышать.

* * *

Ширли была подавлена. Прошло два часа. Они все еще разговаривали по телефону.

Бутси все говорила и говорила о каком-то реалити-шоу на ТВ. О какой-то женщине, которая посылает документы на развод по почте, потому что ее муж влюбился в разносчика пиццы из "Domino's". Она пыталась подбодрить Ширли. А Ширли думала только о своем испорченном Элвиде.

— О, вот еще что, — сказала Бутси. — Скидка семьдесят процентов в "Shoe Circus". Можешь рассчитывать на мою задницу. У них есть все хорошие испанские вещи. "Audley's", "Agatha Ruiz", "Pura Lopez" даже появились новые подвески фирмы "Tous". Черт, я собираюсь купить себе парочку.

— Да. Парочку подвесок. Почему бы и нет.

Она знала, как это звучит. Теперь, когда она дала выход своему гневу, ее голос звучал угрюмо.

— Член Элвида полностью разрушен, — сказала она.

— Сделай слепок из морковки и двух кочанчиков брюссельской капусты. Как-то так.

— Не-а. Я хочу, чтобы у него был настоящий хоботок.

— Гарольд все еще не вернулся? Может быть, ты сможешь убедить его разрешить вылепить член Элвиду. А я бы не отказалась от пива.

— Он, наверное, на бейсбольном поле, пьет и бьет битой по мухам. Либо это, либо в баре приударяет за блядями. Он у меня в черном списке, Бутс. Я бы даже не наклонилась, чтобы прикоснуться к его шлангу. Кроме того, его член еще более кривой, чем его дробовик.

— А молочник?

— Морт? Нет…

— Да. Почему нет? Пригласи его. После того, как он тебя трахнет, ты сможешь уговорить его пожертвовать свои причиндалы ради твоего искусства.

— Не знаю. Что, если алкаш вернется домой? После обеда очень хорошо работается. Я бы не хотела все испортить.

И все же на душе у нее стало легче при этой мысли.

— Если тебя поймают, ты знаешь, кто победит в этой схватке. Серьезно. Позвони в бар. Морт всегда там по пятницам. Возможно, все еще в форме. Тебе ведь нравятся мужчины в форме.

— Да. Она вздохнула. — Да.

* * *

Морт сел на свое обычное место в дальнем углу бара, откуда ему была видна входная дверь. Дикого Билла Хикока[163] застрелили, когда он стоял спиной к двери в Дедвуде. Как и президента Линкольна в театре Форда. Джоуи Галло[164] припечатали задницей к стене в ресторане "Umberto's Clam House" в Нью-Йорке.

С Мортом этого не случится.

Как единственный чернокожий в баре для белых, он всегда чувствовал себя немного уязвимым, несмотря на то, что ему нравилось большинство этих парней.

Особенно с таким именем, как Морт[165].

Кроме него и владельца Эрни в "Лучшем гриль-баре и точка" было пятнадцать человек, и Морт знал каждого из них. Вон тот парень, Поли, запал на Бернис. Поли был ростом пять футов четыре дюйма, рябой и тощий, как жердь, а Бернис — писаная красавица. Уолли, должно быть, нынче весил триста пятьдесят с лишним фунтов, его руки в футболке были похожи на мешки с мясом. Билли Боб воображал себя ковбоем вплоть до стетсона и большой серебряной пряжки на ремне. Билли Боб был из Хобокена, штат Нью-Джерси, и его настоящее имя было Лесли. Эдди, Лорин, Фил и Джоуи работали на фабрике пластмасс вместе с Гарольдом. Эдди на стороне приторговывал наркотой. В остальном он был самым милым парнем на свете.

Настроение в баре было веселым. Они забавлялись новой игрушкой Эрни.

Эрни был помешан на электронике. На днях он купил в "Radio Shack" телефон с громкой связью и подключил его к музыкальному автомату. Поэтому всякий раз, когда кто-то звонил или звонил он сам, музыка выключалась, и все в заведении могли все слышать.

Телефон был у него в руке.

Все замолчали.

Эрни набрал номер. Ответил Джоуи.

— Алло?

— Алло? Это Джоуи?

Это было плохое подражание женскому голосу. У Эрни был баритон. Для Джоуи это, казалось, не имело значения.

— Кто говорит?

— Я кое-что слышала о тебе, Джоуи.

— Да? И что, по-твоему, ты слышала?

— Я слышала, что у тебя самый маленький член во всей округе.

Джоуи не повелся.

— Да, и я часто им пользуюсь.

Они все с самого начала сдерживались из-за дурацкого голоса Эрни, но теперь не выдержали. Зал заржал. Рядом с ним Лорин пролила свою водку с тоником.

— Что это за херня? — спросил Джоуи.

— Громкая… связь! — сказал Эрни.

Он едва смог это выговорить от смеха.

— Эрни, ублюдок! С тебя кружка пива!

— Ах, мы скучаем по тебе, Джо. Скучаем по твоим шуткам. Есть что-нибудь новенькое?

— Когда нога заживет, я засуну ее тебе в задницу.

— Хорошо-хорошо. С меня кружка пива. Расскажи что-нибудь.

— Черт. Ладно. Дай подумать.

Смех утих. Джоуи задумался.

— Итак, высококлассная телка садится рядом с каким-то пьяницей в баре. Парень нажрался так, что едва сидит. Женщине он противен. Она одаривает его тем еще взглядом. — Гребаный неудачник, — говорит она. — Если бы ты был моим мужем, я бы отравила твою выпивку! — пьяный смотрит на нее снизу вверх и говорит: — Если бы ты была моей женой, я бы ее выпил.

Хорошая шутка. Но Джоуи был в ударе. Его нельзя было остановить, когда он был в ударе.

— Что это такое: все в синяках и ненавидит секс?

— Что это? — хором спросили посетители бара.

— Ребенок в багажнике моей машины.

Это всех рассмешило. Люди хлопали по барной стойке. Люди катались от смеха, стонали.

Мерзкая шутка.

Телефон запищал. Ожидание вызова.

— Что может быть хуже участия в Олимпиаде для умственно отсталых?

— Что?

— Подожди минутку, Джо, — сказал Эрни. — Кто-то на другой линии.

Хоровой стон. Эрни выключил громкую связь и ответил.

— "Лучший Бар". Угу. Да, все в порядке. Эй, Морт!

Морт отставил стакан с молоком, сдобренный бурбоном. Он доверял этому напитку.

— Эрни?

— Тебе звонят.

— Кто?

— Могу я спросить, кто звонит?

Эрни прислушался. Прикрыл трубку рукой и прошептал.

— Это Чокнутая Ширли.

Морт ухмыльнулся.

— Тише все. Никогда не знаешь наверняка. Это может быть классикой.

Все замолчали. Эрни включил громкую связь и передал ему телефон.

— Привет, Ширл. Ужинаешь?

— Я убью этого долбаного Гарольда, когда увижу его в следующий раз, — сказала Ширли. — Дело вот в чем. Иди сюда. Мне нужен не кривой член.

Он видел, как краснеют лица. Щеки надуваются.

— Правда? Что он натворил на этот раз?

— Сукин сын отбил пипиську у моей новой статуи. Я сверну его чертову шею, клянусь. Он покойник. Но сейчас его здесь нет, и я не думаю, что он вернется домой в ближайшее время. Так что давай трахаться.

Глаза присутствующих выпучились. Из толстяка Уолли воздух выходил как из подушки-пердушки.

— Что это было?

— Кто-то открыл взболтанную банку пива.

— Ну, так ты хочешь трахаться или нет?

— Даже не знаю, Ширл…

— Хочешь сказать, что у тебя там есть варианты получше? Ну же, давай!

Он не знал, что делать. Поли ухлестывал за Бернис, а сиськи Лорин смотрели в землю. Уже много лет.

Морт посмотрел на Эрни в поисках совета.

— На твоем месте, Морт, я бы рассчитался, — прошептал Эрни.

Морт задумался. Бармены славились своей мудростью в таких вопросах.

— Хорошо, Ширл. Скоро увидимся.

— Понятно, дорогой. Увидимся через…

Он протянул Эрни телефон, и Эрни повесил трубку.

Бар взорвался. Смех и аплодисменты, крики и свист. Похлопывания по спине. Он положил на стойку две десятки, помахал рукой, улыбнулся и направился к выходу.

Выйдя на улицу теплым летним вечером, он понял, что они совсем забыли о Джоуи, который, предположительно, все еще разговаривал по телефону. Он задался вопросом, что может быть хуже участия в Олимпиаде для умственно отсталых. Ему придется подождать, чтобы это выяснить.

* * *

Он припарковал молочный фургон у входа, и не прошло и пяти минут, как она с размаху шлепнулась задницей на кухонный стол, заваленный гипсом и газетами.

Гипс пошел волнами.

Он задрал ей юбку, стянул трусики и начал расстегивать молнию. Она обхватила его лицо своими мягкими, покрытыми пылью руками.

— Мне нравятся мужчины с ухоженным носом, — сказала она.

— Да?

— Да. У Гарольда в носу похоже на огород. Он никогда…

Он вставил ей.

— Блядь! — сказала она. — Прямой, как стрела!

Он смахнул со стола какую-то безголовую статуэтку и ведро и мельком вспомнил сцену из фильма "Почтальон всегда звонит дважды" с Николсоном, трахающим великолепную Джессику Лэнг на доске для теста. Но там была мука, разлетавшаяся во все стороны, а здесь — гипсовая пыль.

Морт чихнул.

* * *

Снаружи, с лужайки, Гарольд наблюдал, как чернокожий мужчина в безупречно белой одежде трахает его жену до изнеможения, время от времени чихая.

Молочник.

Он слышал ее через кухонное окно. Казалось, она говорит на разных языках. Это было возможно.

Это дезориентировало его, когда он видел их вверх ногами сквозь стебли высокой травы и ноги гномов. Дезориентировало и то, что он чувствовал, что что-то происходит в его теле, что-то постепенно замедляется. Дыхание становилось все более поверхностным, зрение медленно тускнело. Он чувствовал какую-то грусть. Это было похоже на ночь в боулинге, когда ты не можешь сделать ни одного страйка, чтобы спасти свою жизнь. Ему казалось, что он подводит команду.

Он услышал, как Ширли вскрикнула раз, другой.

Затем наступила тишина.

У него возникло внезапное чувство, что это несправедливо, и это был последний образ, который пришел ему в голову.

Белоснежка. Семь гномов.

Так нечестно.

* * *

Как мило со стороны Морта, — подумала она, — что он захотел посмотреть ее работы. До сих пор он ими не интересовался, хотя они трахались почти каждый день в течение почти месяца. Возможно, тот факт, что он поимел ее дважды за день, заставил его более бурно проявить свои чувства.

— Мои ранние скульптуры — просто куски говна, — сказала она. — Я использовала краску на масляной основе. Гипс просто впитывает это дерьмо без грунтовки, а грунтовка стоит недешево.

Она включила фонарик. Свет на заднем крыльце снова не горел, а Гарольд, ленивый придурок, не удосужился поменять лампочку. Они сошли с крыльца на траву. Газон тоже нужно было постричь.

— А чем ты сейчас пользуешься?

— Акриловой краской. Она дешевле и хорошо покрывает гипс. Я начала создавать здесь свою маленькую деревню после того, как с этим разобралась. Но в формах все равно оставались пузырьки, поэтому они выглядят немного странно. Теперь, благодаря тебе, дорогой, пузырьков больше нет. Что за херня?

Она чуть не споткнулась о голову Санты.

— Что за БЛЯДСТВО?!

Ее деревня! Ее деревня выглядела так, словно по ней пронесся ужасный смерч. Херувимы расплющены. Олени разбиты вдребезги. Гномы превратились в бесформенные кучи проволоки и порошка. Ублюдок!

И посреди всего этого — Гарольд. Потерявший сознание на траве.

По крайней мере, так ей показалось вначале.

Но при ближайшем рассмотрении угол наклона его шеи вовсе не соответствовал тому, что обычно ожидаешь от пьяного человека в отключке. Его шея была накинута на один из ее гномов, как будто кто-то набросил на него свитер.

— Господи! — воскликнул Морт. — Он…?

Она наклонилась и прижала пальцы к его шее. Она знала толк в анатомии.

— Ага. Мертв, точно. Черт, я же говорила тебе, что сверну ему шею и ты только посмотри. Он сделал это сам! Блин!

— Э… Ширли?

Ей почему-то не понравился тон, которым он сказал "Э… Ширли". Она направила на него луч фонарика.

Он, что, ее подозревает? Ее? Он что, совсем спятил?

— Что? Эй, я это не серьезно. Понимаешь, я просто пошутила. Это просто неудачное совпадение. Бедный Гарольд. Думаю, нам лучше вызвать полицию.

— Ширли?

— Что? Я просто болтала по телефону. Ты же знаешь!

Что это, черт возьми, за выражение на его лице?

— Подожди. Морт. Ты ведь веришь мне, правда?

— Да, Ширл. Я тебе верю, но в баре…

— А что в баре?

У него был взгляд, как у ребенка, застигнутого с открытой банкой печенья, который иногда бывает у мужчин. Гарольд тоже иногда так смотрел. Как будто они сделали что-то плохое и мама, возможно, собирается их отшлепать.

— Ну, у Эрни, у него есть эта штуковина…

— Какая? Какая штуковина?

— Громкая связь. Мне не надо был просить его включать ее при разговоре с тобой, Ширл. Извини.

— Громкая связь. О чем это, черт возьми, ты говоришь, Морт?

— У него есть телефон, который подключается к динамику музыкального автомата. Он использует его для звонков, чтобы всех развеселить. Говорит, что это лучше, чем караоке. Так и есть. Когда ты позвонила, я позволил ему…

— Ты что, блядь, издеваешься? Кто нас слышал?

— Все.

— Все? Все до одного?

— Да. Ты сказала, что свернешь ему шею, совершенно точно…

— Они ведь знали, что я шучу, верно?

— Блин, Ширл, похоже, ты не шутила. То есть, не совсем.

Она задумалась. Это было нехорошо. Совсем нехорошо.

— Ладно-ладно, — сказала она. — Мы с этим справимся. Послушай. У меня есть очень острая ножовка. Распилим его на куски по полтора фута и затолкаем в старые формы для гномов. Никто и не узнает.

— Что? О чем, ты, черт возьми, говоришь?

— Ты поможешь мне. Иначе все узнают, что ты дрючил жену мертвого парня. У тебя был мотив.

Она предвидела, что это произойдет. Увидела это в его глазах. Увидела, как он начал отступать.

Жаль, — подумала она. — Он был таким хорошим ебарем.

— Ты действительно тронутая, Ширли. Я вызываю полицию…

И тогда она взмахнула фонариком по широкой дуге от своего левого колена до его гортани. Фонарик был прочным, весил около полутора фунтов вместе с батарейками.

Морт захрипел. Он выглядел растерянным. Его руки потянулись к шее, как будто ему там что-то мешало.

Ей пришло в голову, что это была плохая ночь для шей.

Морт упал на Гарольда и вздрогнул. Затем затих.

Свет фонарика задрожал. Затем фонарик погас.

— Эй, Бутси!

Бутси высунула голову из кухонного окна.

— Что случилось, куколка?

— У тебя есть патроны двенадцатого калибра?

— Есть, с картечью. А на фига они тебе?

— Положи их в мою "Миату", ладно? Нет, лучше в фургон Морта. А потом будь душкой и следи за входом, ладно? О, и брось туда же свой "Кольт". Он заряжен?

— Да, и еще один патрон в стволе. Можно мне сначала допить эту пивную бурду? Очень пить хочется.

— Допивай. А можно мне взять твою колесную бочку?

— Бери, но там надо подкачать колеса.

— Нет проблем.

* * *

Вот как обстояли дела в "Лучшем гриль-баре и точка" полтора часа спустя, когда Ширли, временно поместив — и не без сожаления — земные останки своего возлюбленного — и вообще без сожаления — останки мужа в гараже среди цветочных горшков, садовых инструментов и гипсовых форм, подъехала к бару, остановила молоковоз Морта и выключила фары.

Уолли находился в мужском туалете, направляя свои причиндалы, как он надеялся, в писсуар. Внизу ни черта не было видно, даже пояса.

Билли Боб склонился над пятой бутылкой пива "Старая рябая курица", размышляя о том, каково это — пить его на крыльце собственной фермы. Рыжий пес во дворе. Коровы на пастбище.

Эдди пытался уговорить Фила и Джоуи выпить по "черной красавице"[166] и запить их текилой с перцем. Он даже придумал для этого название. "Отбивающий удар".

Лорин листала каталог "Victoria's Secret" месячной давности и перешла от водки с тоником к коктейлю "Отвертка".

Подретушированные, идеальные груди на страницах каталога оскорбляли ее своим видом.

Музыкальный автомат играл "Tennessee Waltz" в исполнении Патти Пейдж, и Поли танцевал с Бернис, которая считала, что, хотя его голова едва достает ей до плеч, он какой-то милый, по-домашнему глуповатый.

— Просто из любопытства, — спросил он, — какая твоя любимая сексуальная поза?

— Член во мне, — сказала она. — Кто-нибудь когда-нибудь бил тебя за такой дурацкий вопрос?

Он улыбнулся.

— Думаешь, что с таким лицом я выловлю яблоко из воды?[167]

* * *

Пистолет 45-го калибра Бутси с полным магазином приятно отягощал карман рабочего халата Ширли. Дробовик она держала у левого плеча. Если бы Морт был здесь, он бы бросился к задней двери.

Как бы то ни было, за исключением голоса Патти Пейдж, в зале воцарилась тишина. Никто не двигался.

Она направила ружье на Эрни и неторопливо направилась к бару.

Эрни изобразил неумелую улыбку.

— Привет, Ширли. Выпьешь?

— Привет, Эрни. Нет, спасибо. Я по дороге выпила "Гаторейд". Я слышала, у тебя есть громкая связь. Где она?

Эрни указал на динамик в двух футах справа от него, за барной стойкой. Ширли навела на него дробовик.

— А теперь, Ширл, давай просто выпьем по-дружески и…

Она уже несколько раз стреляла из этой чертовой штуковины просто ради забавы и выбрала правильный ракурс. Грудь Эрни взорвалась в паре футов от того места, куда она целилась, как раз в тот момент, когда Уолли вышел из туалета, застегивая молнию.

Звук выстрела был очень громкий. Она едва слышала крики.

Люди разбегались. Уолли поднял руки в знак капитуляции. К черту молнию. Она прицелилась на два фута слева от него и нажала на спусковой крючок. Внезапно из Уолли полетел жир и кровавые кишки.

Сделав третий выстрел, она оглядела тощего маленького парня — как его там — и эту сучку-амазонку Бернис, прижавшихся друг к другу на танцполе, прицелилась в музыкальный автомат слева от них, и они оба упали вместе.

Какой-то ковбой бросился к двери. Споткнулся о стул. Ширли прицелилась в него, но чертово ружье дало осечку. Она передернула затвор и выковыряла патрон из ствола. Нажала на курок еще раз и выстрелила. Шляпа ковбоя врезалась в дверь вместе с большей частью головы.

Группа из четырех незнакомых ей людей столпилась у бара, и это было хорошо для Ширли, потому что один выстрел поразил их всех. Одна шея, один лоб и два лица исчезли.

Она увидела, как коллеги Гарольда — Джоуи, Фил и Эдди — спрятались за столиком у музыкального автомата, и неохотно выстрелила еще раз. Эдди был таким милым парнем, и ей нравились его наркота. Но проклятая штука снова дала осечку, поэтому она бросила ее на стойку бара и вытащила пистолет. Теперь она уже едва слышала свой крик "Прости, Эдди!", таким громким было эхо от выстрелов, но она подошла и выстрелила каждому из них в голову.

Лорин была последней, кого она запомнила. Ее и какого-то парня в кабинке, держащего стакан, возможно, со скотчем, перед лицом, как будто стакан был щитом или чем-то в этом роде. Когда она пришла в себя и пересчитала убитых, было еще двое мертвых. Один парень был весь забрызган пивом. Другой лежал на полу в позе эмбриона. Возможно, он был пьян до потери сознания, она не знала.

У нее закружилась голова. В ушах зашумело.

Каким-то образом она оказалась в дальнем конце бара. Она не знала точно, как туда попала. Посмотрела направо и увидела динамик, примостившийся среди ряда бутылок. Чертов динамик. Причина всей этой бойни.

Она подняла барную стойку, перешагнула через распростертое тело Эрни, выдернула его и сунула под мышку. Затем посмотрела на бутылки.

Бутси убьет ее, если она этого не сделает.

Она нашла две бутылки русской водки "Мохнатый мамонт" — одну полную, другую почти полную — и положила их в карман халата рядом с пистолетом.

Она взяла с барной стойки говенный дробовик Гарольда. Он отправится в реку.

У двери она на мгновение остановилась, оглядывая зал.

Подумала об уборке.

Для этого потребуется много гномов.

Послесловие

Эта история началась как идея для короткометражного фильма, возникшая у Лаки много лет назад. Но он никак не мог придумать, как ее закончить. После окончания работы над повестью "Я не Сэм", которая должна была стать короткометражкой, но продолжала… расти, мы искали возможность написать еще одну короткометражку. В итоге получилась повесть. А затем повесть с приложением рассказа…

В общем, он поделился со мной своей идеей для "Ширли", и я практически сразу нашел концовку. Бутси и Ширли сразу же напомнили мне двух дур из моего рассказа "Великая бойня в Сан-Диего". С учетом этой связи, писать было легко.

Мы сделали и экранизацию, которая на момент написания этой статьи еще никто не купил.

Если у кого-то есть деньги и камера, вы знаете, где меня найти…

Перевод: Гена Крокодилов

Группа тридцати

Jack Ketchum, "Group Of Thirty", 2015

Когда незадолго до обеда зазвонил телефон, он, как и положено, сидел за компьютером, но не работал, не писал. Он даже не просматривал электронную почту. Он читал двухнедельную подборку писем поклонников на своем веб-сайте и, как никогда, чувствовал себя мошенником.

У него даже не было желания отвечать этим людям.

И на звонки тоже.

Как обычно, включился автоответчик.

Затем он услышал сообщение:

— Здравствуйте, мистер Дэниэлс. Ах да, вы меня не знаете. Меня зовут Уилл Харрис, и я звоню вам от имени группы любителей научной фантастики округа Эссекс из, Ливингстона, штат Нью-Джерси. Мы надеемся, что вы окажете нам услугу. Я… э-э, многие из нас уже давно читают ваши книги, и они нам действительно нравятся, и мы хотим вас попросить выступить с докладом на нашем ежемесячном собрании. Я бы позвонил раньше, но я только сейчас наткнулся на лимитированное издание "Соседства", где Стивен Кинг называет ваше настоящее имя и сообщает, что вы живете на Манхэттене, поэтому я позвонил в справочную Манхэттена и узнал ваш номер. Я знаю, вы мало пишете в жанре научной фантастики, но это не страшно, потому что мы также интересуемся фэнтези и ужасами, и мы подумали, что учитывая приближающийся Хэллоуин, было бы здорово пригласить на этот раз автора ужасов. Мы, естественно, оплатим все ваши расходы, угостим вас ужином и…

Сообщение прервалось. Он проанализировал голос, ожидая, что парень позвонит снова. Молодой. Это сразу бросалось в глаза. Лет двадцати, может, тридцати. Белый, представитель среднего класса. Привык работать по телефону. Но не специалист в этом. Не брокер.

Возможно, занимается продажами.

Телефон зазвонил. Автоответчик включился снова.

— …извините, мистер Дэниэлс. В любом случае, мы оплатим расходы и ужин, и если у вас есть книги, которые вы хотите подписать и продать здесь, вы можете взять их с собой. Нас будет около тридцати человек, и все мы отличные читатели. Так что, если вы заинтересовались, а я надеюсь, что вы заинтересовались, мы наметили это мероприятие на субботу, 14-го числа, хотя можем перенести на 21-е, если вам так удобнее. Повторяю, меня зовут Уилл Харриc, и вы можете связаться со мной по телефону 201-992-6709. Это 201-992-6709. Надеюсь вскоре получить от вас весточку. Спасибо. Пока.

Он сидел, уставившись в компьютер на список сообщений.

Люди, которые его читали. Был ли он что-то должен этим людям? В какой-то мере, да. Чувствовал, что должен. Он обратился к миру со своими книгами, и мир, — по крайней мере, какая-то небольшая часть мира — потянулся к нему в ответ.

Ему это было не нужно. Это было не то, на что он подписывался. Но это было так.

Сначала это было весело. Съезды, чтения. Очереди ребят на двадцать лет моложе его, ожидающих его автографа. Ожидающих, чтобы перекинуться с ним парой слов. Со своим героем. С робким писателем ужасов. Многие из них сами хотели стать писателями. Многие из них — женщины на двадцать лет моложе его, некоторые даже были готовы разделить с ним постель.

Он получал награды. Пожимал много рук. Привык ощущать на руках липкий и смягчающий антисептик, и вскоре научился наносить его в нерабочие моменты, чтобы никого не обидеть. Довел до совершенства шероховатый стиль своего псевдонима.

Но он занимался этим уже более тридцати лет.

Был ли он все еще им должен?

Он чувствовал, что да.

И вот он сидел, ничего не делая.

Он полагал, что с его стороны это также и корысть. Не слава. Или, в его случае, небольшая известность. Даже не желающие его женщины. Отвечая на сообщения, появляясь на конференциях и съездах, давая автографы, он укреплял свою связь с читателями. Он передавал им свое наследие в надежде, что они подхватят его на лету и будут использовать после его ухода.

Все дело было в книгах. В его единственном потомстве.

И теперь он не задержится здесь дольше, чем это необходимо, чтобы выполнить свою задачу.

У него могут быть годы. Но, вероятно, осталось не так уж и много, учитывая обстоятельства.

У него были эмфизема легких и миелофиброз. На данный момент не в стадии обострения. Оба заболевания хронические. Медленно протекающие. Медленно высасывающие из него энергию. Легкие и костный мозг соревнуются, кто из них убьет его первым.

Он по-прежнему выкуривал по пачке в день.

Но полагал, что победит костный мозг.

Хотя оставалась еще возможность, что он сделает что-то неосторожное, пьяный или трезвый, что может вывести его из строя.

Ты живешь в достатке до шестидесяти лет. Половину времени у тебя болит спина. Кожа у тебя сухая, сколько бы ты ее ни увлажнял. Ты сморщиваешься. Твой мышечный тонус никуда не годится.

Как посылка, получившая серьезные повреждения при транспортировке.

Он закрыл страницу с сообщениями и покинул сайт, перейдя на сохраненную электронную почту. Прокрутил вниз. Далеко вниз. Этому письму было уже почти восемнадцать месяцев.

Я всем сердцем желаю, чтобы у нас все получилось, у тебя и у меня. Но мы не хотим одного и того же. А мне бы хотелось, чтобы наши желания совпадали. Ты не хочешь детей, а я хочу. Ты хочешь жить в Нью-Йорке, а я сыта им по горло. Мне тридцать четыре. Я должна двигаться дальше. Я ненавижу делать это по электронной почте, но у меня не хватает смелости поговорить с тобой прямо сейчас. Извини.

И в конце: С любовью, Кейт.

Какая нелепица, — подумал он, снова перечитывая письмо. — Надо его удалить. Стереть. Стереть все ее следы.

Но он сохранил все ее электронные письма. Бывали ночи, когда он слишком много пил, телевизор не развлекал, а диск с фильмом от Netflix совершенно не подходил для этой блядской ночи — он сделал неудачный выбор, а о музыке не могло быть и речи, потому что музыка, по сути, была счастливой вещью, даже когда изо всех сил старалась быть грустной, музыка была оптимизмом, оптимизмом сочинения, оркестровки и исполнения, и как у нее было с Нью-Йорком, так и у него было с оптимизмом.

Радость созидания. Желание творить. В прошлом году у него этого было не так уж много. Его производительность снизилась до минимума. По утрам он просыпался от того, что в голове звучали песни о рабочих. "Шестнадцать тонн", "С девяти до пяти", "Эй, мистер Учетчик, подсчитай-ка мне бананы".

В те плохие ночи он возвращался к электронным письмам. Перечитывал их одно за другим. Их были десятки.

Какой же я пафосный, — подумал он.

В классическом греческом языке слово "пафос" означало и "страдание" и "переживание". Эти греки знали толк в шутках.

В прошлом месяце он отправился в магазин спиртных напитков за односолодовым виски для небольшого званого ужина в доме друга — художника/дизайнера, который сделал эффектные обложки для его последних трех книг. Купил "Glenmorangie" за сорок баксов для себя, и "Glengoyne" для вечеринки по тридцать два бакса за бутылку. Он никогда раньше не пробовал "Glengoyne", но цена была подходящей.

На вечеринке он решил, что виски "Glengoyne" явно лучше, чем "Glenmorangie", и через несколько дней вернулся в магазин и купил две бутылки. Взял одну бутылку в руку, а другую зажал под мышкой и спустился по узкой винтовой лестнице к кассе, осознавая, что продавец идет прямо за ним. Тот подвел его к свободной кассе, он расплатился и поехал домой, и только там взглянул на чек и узнал, что заплатил $119,99 за каждую бутылку. С налогом — $261,98. Это было шотландское виски "Highland Single Malt" восемнадцатилетней выдержки, в то время как то, что он купил ранее, было всего лишь десятилетней выдержки. Теперь он понял озабоченность кассирши.

Ему потребовалось всего тридцать секунд на раздумья, чтобы сказать себе: Ну и хрен с ним, я его выпью.

Виски было очень вкусным. Но по какой-то причине он все равно предпочитал десятилетнее.

Может, дело в вечеринке, — подумал он. Он знал там почти всех присутствующих, они были компанейскими ребятами, и он хорошо провел время. Возможно, из-за этого виски показалось ему вкуснее.

В последние дни он почти никуда не выходил.

Он заглянул в календарь. 14-го числа он был свободен.

Позвонил Уиллу Харрису.

Он был прав. Тот занимался продажами.

* * *

Харрис предложил приехать за ним, а после окончания мероприятия отвезти обратно, но это означало, что он будет пленником Харриса все это время, а насколько он знал, парень мог ему даже не понравиться. Он сказал Харрису, что любит время от времени садиться за руль, и спросил, оплатят ли они аренду автомобиля, и Харрис ответил, что да, оплатят.

Потом он совершенно забыл о группе любителей научной фантастики округа Эссекс до утра 11-го, когда получил электронное письмо от некоей Элеоноры Брэдли, напоминавшей ему о визите и отправившей веселые указания, как добраться до места проведения мероприятия, а он проверил свой настенный календарь и убедился, что до визита осталось три дня. Он позвонил в компанию "Hertz" и договорился об аренде автомобиля.

Утром 14-го он упаковал в дорожную сумку дюжину книг в мягких обложках, взял такси до центра города, заполнил бланки в пункте проката и к половине одиннадцатого уже был в туннеле Линкольна, направляясь на запад. Он не обманывал Харриса, ему действительно нравилось водить машину. А в этот час движение было довольно слабым. Джерси всегда пользовался дурной славой. Но как только оставляешь позади платную дорогу, поездка по межштатному шоссе 280 становится легкой прогулкой.

Он выехал на Южную Ливингстон-авеню и сразу же заметил лютеранскую церковь. Он приехал почти на час раньше, поэтому, проехав мимо, нашел небольшую закусочную, взял навынос хороший сэндвич с яичницей и приличный кофе, и съел сэндвич прямо в машине, запивая маленькими глотками кофе.

Машина позволяла уединиться. Время от времени его узнавали по фотографии на обложке книги или по эпизодической роли в одном из фильмов. Это случалось редко, но случалось. Сейчас он этого не хотел.

Закончив, он проехал обратно по залитой солнцем улице и припарковался на стоянке возле церкви.

Уилл Харрис ждал его у боковой двери. Ему стало интересно, как долго парень простоял на холоде. У него была широкая улыбка и крепкое рукопожатие. Волосы коротко подстрижены. Спина прямая, как бильярдный кий. Он был слишком маленького роста и хрупкий для бывшего морского пехотинца, так что, возможно, служил в ВМС.

Он улыбнулся Харрису и сказал, чтобы тот перестал называть его мистером Дэниэлсом. Он Джонатан, и точка.

Харрис взял его сумку и повел вниз по лестнице. Он услышал гул возбужденных голосов внизу.

— В этой комнате проходят собрания воскресной школы, — сказал он.

Он знал, что такое собрания воскресной школы. В детстве ему приходилось их посещать.

— Я постараюсь не испортить воздух, — сказал он.

Он был рад, что не пришлось проходить через церковь. В последний раз он был в церкви на похоронах писателя Билла Старра, и пошел туда неохотно. Старр писал такие вещи, что те, кто занимается этим бизнесом, называли их тихим ужасом, эквивалентом уюта в мире тайн. Странно, да. Жутковато, конечно. Но бескровно. Гораздо более мягкие произведения, чем у Дэниэлса. И все же для него было шоком узнать, что Билл католик. Он полагал, что почти все, кто пишет подобные вещи, похожи на него. Безбожные язычники. Служба разозлила его. Все было про Иисуса, про то, про это. Его взбесило, что они используют смерть хорошего человека для восхваления своего долбаного Господа.

Харрис открыл дверь, и они оказались между рядами школьных парт с одним подлокотником, где люди разговаривали, пили кофе из бумажных стаканчиков и жевали пончики.

— Друзья, это мистер Джонатан Дэниэлс, он же Бен Кэссиди.

Улыбки. Взрыв аплодисментов. Полненькая маленькая блондинка лет пятидесяти выступила вперед и протянула руку. Он заметил у нее легкую хромоту.

— Мистер Дэниэлс? Я — Элеонора. Элеонора Брэдли. Мы переписывались по электронной почте.

— Да. Зовите меня Джонатан.

— Джонатан. Мы рады, что вы с нами.

— Элеонора — наш бесстрашный лидер, — сказал Харрис.

— Организатор, Уилл, — поправила она.

Последовали дальнейшие представления. В основном собрались люди среднего и старшего возраста, что его немного разочаровало. Он предпочитал молодых. Тех, у кого впереди годы чтения и покупки книг. Он пересчитал собравшихся. Их было ровно тридцать. Из тридцати только трое были моложе тридцати лет. Две похожие друг на друга женщины, которые могли быть сестрами, и дородный бородатый молодой парень.

Ему бы хотелось знать, сколько приглашенных ораторов выступало тут до него. Потому что у него возникло ощущение, что они смотрят на него, как на какое-то экзотическое животное. Каковым, возможно, он и был в их представлении.

Ему предложили кофе, от которого он отказался, и воду в бутылках, которую он принял. Он открыл свою сумку и выложил книги на стол перед собой. Шесть романов, по два экземпляра каждого.

Харрис представил его, и они внимательно сидели за партами, пока он приступал к своему выступлению. В своем электронном письме Элеонора Брэдли попросила его рассказать о современном состоянии литературы ужасов, поэтому, как ни утомительна была эта тема, именно это он и сделал, начав краткий экскурс в историю жанра с По, Лавкрафта и Блэквуда, перейдя к сороковым и пятидесятым годам с Брэдбери, Блохом и Старджоном, а затем к основам всех современных ужасов, блокбастерам семидесятых, Кингу, Страубу и Блэтти, В.К. Эндрюсу и всем остальным, дойдя, наконец, до своих собственных произведениям и произведениям своих младших современников.

Он держался непринужденно. Даже время от времени смеялся. Им, похоже, особенно понравилось высказывание Брэдбери о романе "451 градус по Фаренгейту". Я не пытаюсь описать будущее, я пытаюсь его предотвратить. В конце концов, они были любителями научной фантастики.

Так и оказалось.

В завершение он рассказал о перекрестном опылении ужасов, саспенса, мистики, научной фантастикой и даже подростковой романтики, и, наконец, перефразировал знаменитую фразу Кинга о Клайве Баркере. Я видел будущее ужасов, и оно повсюду. Немного поверхностно, но что поделаешь.

Затем он предложил задавать вопросы.

Они были обычными.

Где вы черпаете идеи? Сколько времени у вас уходит на написание романа? Почему вы пишете именно то, что пишете?

Последний вопрос, заданный Элеонорой Брэдли, сидевшей впереди с Уиллом Харрисом, показался ему немного резковатым.

Он понял, что мисс Брэдли не совсем одобряет его творчество. Он улыбнулся.

— Я стараюсь бороться за добро, пока развлекаю вас. Поэтому я начинаю с того, что меня бесит, — сказал он. — Жестокое обращение с детьми, жестокое обращение с животными, любители острых ощущений, правовая система.

— А религия?

Это сказал молодой дородный парень с бородой.

— И она тоже. Я критиковал ее в "Инвазивной экзотике" и в "Закрытии". Любые истинно верующие чертовски пугают меня.

— Но разве мы все не истинно верующие в той или иной мере? — спросил Харрис. — Вы же верите в силу книг?

— И да, и нет. Можно признавать силу и ценность книг, и все же чертовски не доверять им. Взгляните на "Майн Кампф". Взгляните на "Дианетику" Рона Хаббарда. А вот еще одна, называется "Большая книга о самодельном оружии и самодельных взрывчатых веществах" Рагнара Бенсона. Очень познавательная.

— Но вы же верите в свою работу, верно? — спросил бородач.

— Конечно. В основном я пишу поучительные истории. Надеюсь, в чем-то они будут полезны. Хотя многое из этого просто забава.

— Забава?

Это сказала одна из молодых женщин, которых он считал сестрами. И она хмурилась.

— Вы называете изнасилование и пытки молодой девушки забавой?

Она имела в виду роман "Соседство".

— Конечно, нет. Эта книга основана на ряде подлинных происшествий, ужасных преступлений. В ней нет ничего забавного.

Лысеющий мужчина сзади встал и помахал картонной папкой.

— Но вы же официально утверждаете обратное! — сказал он.

Он открыл папку и прочел:

— Из интервью в журнале "Cemetery Dance, № 81". Некоторые книги писать труднее, чем другие. Для некоторых, таких как "Спрятавшиеся", потребовалось много исследований. Я занимался этим в течение года, прежде чем начать писать. Другие приходят почти под диктовку. Как будто они полностью написаны у меня в голове. Такими были романы "Белый" и "Соседство". Темы, конечно, серьезные, но их написание совсем не было похоже на работу. Скорее на волшебство. Это чудесно!

Он закрыл папку.

— По-моему, звучит забавно, сэр.

Сэр?

До него донеслось общее бормотание. Две молодые женщины повернулись на своих местах и кивнули мужчине.

— Я говорил о самом написании, о процессе. Не о содержании. Это ясно из интервью, разве нет?

— Неужели? Вам нравилось представлять себе это… это унижение. Вы прекрасно проводили время. За счет боли и невинности молодой девушки!

Мужчина снова размахивал папкой. Образ Джо Маккарти всплыл в его сознании. Он едва не рассмеялся. Передо мной список имен…

Этот парень был очень зол.

— Как я уже говорил по телефону, мистер Дэниэлс, — сказал Харрис, — мы читали ваши работы. Я бы сказал, что наша группа тридцати знает почти все. Мы составили каталог того, что вы делаете с людьми. Прежде чем их убить. Элеонора?

У мисс Брэдли была своя папка. Он ее не заметил.

— Избиение, порка, сожжение, клеймение, разрезание, изнасилование, нанесение увечий половым органам, кастрация, нанесение увечий лицу, морение голодом, укусы — много укусов — инцест, протыкание острыми предметами…

— Согласен, — сказал он. — В моих книгах, конечно, есть описание нанесения увечий. И что? То же самое можно сказать о любом писателе в этой области.

— Но это же не делает нанесение увечий правильным, не так ли? И мы говорим не о любом писателе в этой области. Мы говорим о вас.

Он подумал: Кто эти люди, черт возьми? И он спросил их.

— Кто вы такие? Я не понимаю. Я не понимаю, что вы ожидаете от меня услышать. Вы хотите, чтобы я защищался? Я не собираюсь этого делать. Разве что сказать, что где-то кто-то действительно сделал то, о чем я только пишу.

— Да, это так, — сказала она. — Именно так. Вы знаете об убийстве Линды Де Лука?

— Конечно, знаю.

— Тогда вы в курсе, что оно почти полностью скопировано из "Соседства".

— Это не вина книги или моя. Книга есть книга. Если хочешь кого-нибудь убить, то найдешь способ это сделать. Убийцы могли использовать другую книгу в качестве примера или вообще не использовать книгу. Они выбрали мою. А она основана на реальном деле, убийстве Джексон. Полагаю, вам это известно?

— Да. Итак, давайте посмотрим. Что именно вы сделали? Вы взяли реальное убийство, о котором в наши дни мало кто помнит, — в конце концов, оно произошло в 1981 году, — и написали о нем популярный роман, который, в свою очередь, вдохновил на другое убийство. Вы увековечили первое убийство, мистер Дэниэлс! Разве вы не понимаете? Но, извините, я не ответила на ваш вопрос.

— Что? Какой вопрос?

— Вы хотели знать, кто мы такие.

Он ждал. Она положила папку на стол.

— Боюсь, мы немного обманули вас. На самом деле мы не группа любителей научной фантастики, мистер Дэниэлс. Большинству из нас нет никакого дела до научной фантастики. И мы не живем в Нью-Джерси. Большинство из нас родом либо из северной части штата Нью-Йорк, либо из Индианы. Потому что Элизабет Джексон была убита в Индианаполисе, а Линда Де Лука — в Пикскилле. Это же наши районы! Именно здесь происходили эти ужасные вещи! Мы переписываемся уже несколько месяцев. Интернет и вы свели нас вместе.

Он подумал, что обленился на старости лет. Ему следовало проверить эту компанию. Пора убираться отсюда к чертовой матери. И, должно быть, это отразилось на его лице, потому что дородный бородач встал и загородил дверь, скрестив руки перед собой. Избитый, классический прием. Но эффективный.

— Пострадал кто-то из ваших семей?

— Нет, — сказала она. — Мы просто обеспокоенные граждане.

Обеспокоенные граждане?

Он вздохнул.

— Ладно, так каков план? Чего вы от меня хотите?

Харрис встал. Кое-кто из присутствующих тоже встал. Сестры. Пожилая пара сзади.

— Мы хотим причинить вам боль, мистер Дэниэлс, — сказал Харрис. — Сделать вам больно так, как было больно Элизабет, как было больно Линде. Линда жила в двух кварталах от меня. Она могла бы быть моей младшей сестрой. Она была милой, обаятельной молодой женщиной. А вы помогли убить ее. Мы отвезем вас туда, где вам не понравится, и сделаем вам очень больно.

Он чуть не рассмеялся. Он улыбнулся.

— Извините. Но вы не сможете этого сделать, — сказал он.

— Конечно, сможем. Можете кричать сколько угодно. Никто не услышит. Сегодня суббота. Мы дали уборщику выходной.

— Прекрасно. Но вы все равно не сможете.

— Может, скажете, почему, черт возьми, нет?

— Конечно. У меня врожденная нечувствительность к боли, — сказал он. — Вы можете причинить мне боль, но не сможете сделать мне больно, если вы понимаете, что я имею в виду. Я не чувствую боли. И никогда не чувствовал.

— Это просто смешно, — сказала Элеонора Брэдли.

Она тоже вскочила на ноги, глядя ему в лицо.

— Вы правы. Так и есть. Раньше я боялся, что откушу себе язык во время еды. Я падал и думал, не сломал ли я ногу.

— Вы лжете.

— И не собираюсь. Вот, пожалуйста.

Он порылся в кармане и протянул ей зажигалку. Потом протянул к ней левую руку ладонью вверх.

— Зажгите ее и держите под моей рукой. Дайте мне знать, когда посчитаете, что причинили достаточно вреда. Я буду ждать.

Это был бы не первый его ожог второй степени. Он всю жизнь сталкивался с этой проблемой.

Она колебалась. Затем щелкнула зажигалкой.

Ее рука дрожала. Его рука горела. Он чувствовал запах. Горящие волосы пахнут тухлыми яйцами, — подумал он. Он ничего не чувствовал.

— Господи! — воскликнула она и убрала зажигалку.

Она покачала головой.

— Я не понимаю, — сказала она. — Если вы не можете чувствовать боль, как вы можете писать о боли?

— Воображение, — сказал он. — То, чего вам, похоже, не хватает. К тому же я начитан. Позвольте спросить вас кое о чем. Вы планировали убить меня? Потому что, если да, то вы не продумали все до конца. Если вы меня убьете, все мои книги снова будут широко печататься. В том числе и эта.

Он взял в руки экземпляр "Соседства".

— Не говоря уже о вероятности того, что вас поймают.

— Нас не поймают, — сказал Харрис. — Все было организовано анонимно. Мы использовали вымышленные имена. Одноразовые телефоны. Временные телефонные номера, — он вздохнул. — Но убийство не входило в наши планы, нет. Наша цель — просветить вас, заставить понять. Мы не убийцы. Мы… Христиане! Ну, за исключением разве что Ротштейна. Мы…

— Ты смешон, вот что я тебе скажу. Послушай, я сожалею о том, что ты считаешь своими потерями. Но я не имею к этому никакого отношения.

Он понимал, что груб с ними. Если у целой комнаты, полной людей, мог быть такой пристыженный взгляд, то у них он был.

Он направился к двери.

— Извини, сынок, — сказал он.

Бородач на мгновение замер, а затем отступил в сторону.

В машине он понял, что забыл свои книги и дорожную сумку, и решил, что к черту все, пусть сжигают книги, если хотят. Он бы отдал им еще столько же. Он также понял, что впервые за несколько месяцев чувствует себя чертовски хорошо.

На последнем чтении была та женщина с длинными темными волосами. Она показалась ему заинтересованной. У него был ее номер.

Он посмотрел на свою обожженную левую руку, лежащую на руле. Потребуется много бацитрацина и много бинтов.

Но он напишет об этом. Он должен поблагодарить их.

Он вернулся.

Перевод: Гена Крокодилов

Послесловие

Если вы читали мои романы, то поймете, что многое в них автобиографично. В этом рассказе названия книг — это тонко замаскированные названия моих собственных книг. Стив Кинг действительно приукрасил меня в предисловии к изданию "Девушки по соседству" в твердом переплете. Ливингстон, штат Нью-Джерси — место действия этой книги и место, где я вырос.

За эти годы я побывал на множестве собраний, пообщался с множеством писательских и читательских групп.

Мне уже далеко за шестьдесят, черт возьми. Очень хорошо.

И я действительно люблю хорошее односолодовое виски.

И да, список, прочитанный Элеонорой, точен. Мои книги и рассказы могут быть довольно жестокими. Затрагивают довольно чувствительные для некоторых людей темы.

И хотя это случается редко, я тоже получал свою долю гнева и возмущения от читателей. Возмущений гораздо больше, чем комментариев от людей, которые понимают, почему я пишу подобные вещи. Что за всем этим, надеюсь, стоит некая серьезность, что я стараюсь изо всех сил.

Но, с другой стороны, один читатель сказал, что хотел бы отрезать мне член и засунуть его мне в глотку.

И я подумал, а что, если эти люди соберутся вместе, люди, которым я действительно не нравлюсь, и я окажусь среди них?

Я читал о врожденной нечувствительности к боли.

И нашел выход.

Перевод: Гена Крокодилов

Зимнее дитя

Jack Ketchum. "Winter Child", 1998

Рассказ входит в авторский цикл "Dead River"

В ту зиму мой отец был уже немолод, ему было пятьдесят пять. Но он все еще был большим и сильным и, вероятно, мог бы проработать еще лет десять, если бы не травма спины. Лесозаготовительная компания сократила его до клерка, вероятно, потому, что он был одним из немногих людей на лесозаготовках во всем северном Мэне, кто мог сложить шестизначные цифры и при этом отличить березу от тополя. Однако ему это не понравилось, и я думаю, что единственной причиной, по которой он остался, была земля.

Нам принадлежало тридцать два акра, большая часть которых была покрыта жестким кустарником и усеяна голыми скалистыми вершинами, но некоторые участки были первоклассными. Мы жили там одни, он и я. Моя мать умерла два года назад в разгар зимы точно так же, как и моя младшая сестра Джун всего за несколько недель до нее, от пневмонии. У обеих были больные легкие.

Итак, мы остались вдвоем на всей этой земле, ближайшие соседи — в шести милях к востоку, за Хорскилл-Крик, за холмами, на полпути к Дэд-Ривер, на полпути к морю. И снова наступила зима, а мы пережили еще только одну зиму с тех пор, как умерли моя мама и Джун, и первый большой снегопад напомнил нам об этом.

Если депрессия может убить человека, то у моего отца в тот сезон были большие проблемы.

Ему было чем заняться. Дело было не в этом. У него была работа — он ежедневно делал отчеты после того, как подвозил меня к школе, или всякий раз, когда ему удавалось добраться до города в плохую погоду, передвигаясь на полноприводном автомобиле по изрытым колеями дорогам. Еще ему надо было заботиться о нас двоих и нашей гончей Бетти, а так же о нашей паре меринов. Когда у него было свободное время, он охотился с ружьем за кроликами или перепелами, или же его можно было увидеть за рабочим столом в сарае рядом с переносным обогревателем, на том, что мы называли нашей верфью.

К тому времени судостроение в штате практически сошло на нет, поскольку огромные леса погибли из-за чрезмерной вырубки и недостаточного планирования, но было время, когда из нашей высокой белой сосны изготавливались сотни мачт и рангоутов, из нашего дуба — ребра жесткости, из ясеня — крепеж, из нашей желтой сосны — обшивка. Во время Второй мировой войны штат Мэн строил подводные лодки и эсминцы по одной в месяц.

Мой отец увлекся кораблями, когда рос в Плимуте, и в свободное время делал их модели — хобби на всю жизнь. Я время от времени помогал ему. Или пытался. У него это хорошо получалось, он был дотошен и терпелив, и я пожинал плоды. Моя спальня была полна его готовых работ. У меня были баркасы, галеры, клиперы, колесные пароходы. Была модель знаменитого "Клермона" Фултона и "Океаника" компании "Уайт Стар".

Моя мать часто говорила, как бы она хотела поплавать на любом из них.

Я мог часами смотреть на эти полки, представляя себе корабли на полном ходу или в шторм. И если моей матери так и не удалось поплавать на одном из них, то мне довелось, и не раз.

Но теперь было видно, что и это его не радует. Он любил поговорить со мной во время работы, рассказывая, как точно одна деталь подходит к другой, о том, как он приспосабливает фанеру для работы с желтой сосной, о соединениях и фурнитуре. Он шутил о неуклюжести своих рук. Его руки были далеко не неуклюжими. Но сейчас он работал молча. Его корабли были на службе у какого-то бесконечно более печального импульса, гораздо более одинокого, чем прежде.

Большую часть времени я там даже не появлялся.

Я знаю, что к январю я уже волновался за него, как это свойственно детям. Я плохо реагировал. Неуверенность в себе привела меня к разочарованию. От неудовлетворенности я злился. Я доставил ему очень много хлопот. Мне было страшно.

Мой отец должен был быть открытым, уравновешенным, непринужденным. Скалой. А не молчаливым и замкнутым, каким он был сейчас. Я начал плохо спать. Когда я ложился, мне всегда казалось, что в шкафу что-то было. Помню, как однажды ночью подкрался к шкафу с моделью испанского галеона в руке, чтобы проткнуть или разбить все, что там было, распахнул дверцу и с облегчением и недоумением уставился на свой обычный повседневный беспорядок.

А в феврале на нас обрушился самый сильный снегопад за последние годы. Снег лежал над моей головой на равнине и над его головой, стелился у стен дома и сарая яркими хрустальными волнами. Он был мягким и рассыпчатым, так что, пытаясь идти, вы утопали в нем. Школа была закрыта на неопределенный срок. Добраться до работы по нерасчищенным дорогам было невозможно. Поэтому отец всю ту неделю оставался дома, проводя большую часть времени за сборкой трехфутовой модели линкора "Монитор", который разгромил "Мерримак" Конфедерации во время Гражданской войны и стал первым успешным броненосцем в американском флоте. Даже наша сука Бетти не захотела выходить на улицу в такой снег, хотя обычно гуляла в любую погоду. Правда, в то время она была беременна, так что, возможно, это тоже сыграло свою роль.

Это было прекрасно, столько снега, и поначалу было приятно просто смотреть на него. Все знакомые очертания смягчились, переливались белым, сверкали на солнце или под звездами.

Снег был прекрасен — и в то же время сковывал.

Он сократил наш мир до пяти маленьких комнат, сарая и расчищенной дорожки между ними. Холод не давал снегу растаять. И каждую ночь он начинался снова, чтобы заманить нас в еще большую ловушку.

На третий день я, кажется, немного сошел с ума. Я размышлял и топтался на месте. Насколько я понимал, "Монитор" был мусором, а мой отец — дураком, раз возился с ним. Для меня он выглядел как скучная плоская сигара с башенкой наверху. Я почти не разговаривал с отцом. Я едва притронулся к своему ужину. А перед самым сном я поймал его взгляд, оторвавшийся от журнала, и почувствовал себя таким виноватым, как никогда в жизни ни до, ни после того. Потому что этот человек явно страдал. Я заставил его страдать. Как будто он и так не был несчастен той зимой без моей матери и сестры. Одного злобного маленького ребенка, последнего, кто остался у него в семье, было достаточно, чтобы он проделал весь оставшийся путь в пустоту.

Это было именно то, чего я хотел. И теперь я это получил.

Теперь настала моя очередь страдать.

Я сидел на кровати, размышляя, как мне загладить свою вину перед ним, пытаясь собраться с духом, чтобы пойти извиниться. Я думал о матери и сестре и понимал, что он был таким же одиноким и несчастным, как и я. Возможно, даже больше.

Я вел себя как маленькая дрянь и знал это.

Мне захотелось плакать.

Я все еще пытался подобрать нужные слова, набраться смелости выйти и что-нибудь сказать, когда услышал стук в дверь.

Негромкий стук. Почти нерешительный, мягкий. Вежливый. Это было странно, потому что ночь была абсолютно дикой, завывал холодный ветер, за окном шел снег, так что завтрашний день должен был повторить сегодняшний по погодным условиям, и вот этот стук в дверь, словно сосед пришел в гости ярким солнечным летним днем. Я услышал, как отец встал с кресла и пересек комнату, услышал, как открылась дверь, а затем раздался его взволнованный голос, хотя я не мог разобрать слов. Услышал топот ног и рычание нашей беременной собаки Бетти, Услышал, как отец шикнул на нее, а затем дверь захлопнулась.

Я сел в постели, и это сделала захлопнувшаяся дверь, совершенно неожиданно — внезапно я испугался. Как будто то, что было снаружи, что изолировало нас той зимней ночью, теперь было внутри с нами, и закрытие двери сделало это окончательным. Я инстинктивно понимал, что, что бы это ни было, оно никуда не денется, и это тоже пугало меня. Это был первый раз в моей жизни, когда у меня возникло ощущение чего-то, но я сразу понял, что это было совершенно истинное чувство, такое же, как любое другое, как зрение, вкус или осязание, и на мгновение его внезапное присутствие в моей жизни ослепило меня. В своем воображении я видел что-то темное, движущееся по лесной подстилке, что-то живущее и принадлежащее этому месту, человеческую фигуру, но принадлежащую лесу.

Не этому месту.

* * *

Я был еще мальчишкой. Я не понимал.

Я услышал, как отец зовет меня, и вышел из спальни, зная, что дрожу не только от холодного воздуха, окутывающего мои ноги. Собака снова зарычала, низко и ровно. На этот раз отец проигнорировал ее. Он был полон решимости, его глаза быстро скользили по девочке, стоявшей перед ним, когда он отряхнул ее, накинул на нее одеяло и осторожно подвинул к огню.

Она была ужасно бледная.

На вид ей было лет одиннадцать-двенадцать, у нее были светло-каштановые волосы и большие зеленые глаза. На ней было грязное шерстяное пальто поверх тонкой белой хлопчатобумажной блузки и выцветшей юбки из набивной ткани с цветочным рисунком, доходившей до щиколоток и пара старых галош, которые, казалось, почти примерзли к ее ногам. Мой отец поставил ее так, чтобы ее ноги были обращены в сторону от огня, чтобы они не слишком быстро нагревались. Ее лицо, запястья и кисти рук были перепачканы грязью.

— Включи плиту, Джорди, — сказал он. — Поставь греться воду.

Я сделал, как он сказал, пока он растирал ей руки и ноги. Девочка просто сидела и молчала. Потом, стоя на кухне у плиты, она посмотрела на меня так, словно заметила впервые.

Помню, я подумал: вот человек, который, вероятно, чуть не умер там, — и это поразило меня, потому что ее лицо ничего не выражало — ни страха, ни боли, ни облегчения. Ее лицо напоминало ровную поверхность пруда в безветренный день. Как будто она вышла на прогулку и вернулась в какое-то знакомое место, как и ожидалось.

Когда вода нагрелась, отец налил немного в миску и теплой влажной салфеткой вытер ей лицо и руки, затем велел мне снова поставить чайник и заварить чай. К тому времени ее лицо немного порозовело. Бетти перестала рычать. Она лежала в углу у штабеля дров, выглядя очень беременной, скорбной и какой-то неуютной в своей шкуре. Девочка придвинулась поближе к огню и потягивала чай, пока отец медленно возился с калошами, протирая их теплой тканью, а затем понемногу снимая их с нее.

Я слушал, как он спрашивал ее имя, откуда она, как долго она здесь, есть ли поблизости ее родители. Она не отвечала, и через некоторое время он перестал спрашивать. Она просто смотрела на него спокойно, ничего не выражающим взглядом и дрожала, время от времени поглядывая на меня или собаку, и не издала ни звука или крика, хотя то, что делал мой отец, должно быть, причиняло ей боль. Под толстыми шерстяными носками ее ноги посинели от холода. Он постоянно протирал их теплой влажной тканью, и через некоторое время они стали выглядеть лучше.

Мы оба изрядно устали к тому времени, когда увидели, что ее голова начала клониться, а глаза закрываться на все более и более продолжительное время, поэтому я испытал облегчение, когда отец поднял ее, отнес в мою комнату и положил на кровать моей сестры.

— Мне нужно снять с нее мокрую одежду, — сказал он. — Подожди снаружи несколько минут, и я позову тебя, когда буду готов.

Его тон был мягким и непринужденным. Очевидно, меня простили за мое плохое поведение. Более того, его голос звучал так, как будто, по крайней мере на данный момент, он сбросил свою депрессию, как змеиную кожу.

Когда он позвал меня обратно в спальню, девочка спала под тремя слоями одеял. Он одел ее в мою пижаму. Я не возражал. Я был только рад, что отец снова вернулся, и пусть это продлится долго.

— Пижама слишком короткая, — сказал он, — но моя была бы слишком длинной. Не думаю, что это имеет значение. Выключи свет, ладно?

— Конечно, папа.

Я забрался в свою постель. Он наклонился и поцеловал меня перед сном.

Я долго сидел в темноте, слушая шум ветра в березе прямо за моим окном и знакомую скрипучую тишину дома, думая об этом странном новом человеке, спящем рядом со мной в постели моей покойной сестры, так близко, что можно было до нее дотронуться.

Когда я проснулся на следующее утро, она сидела и смотрела на меня своими большими зелеными глазами, ее губы слегка приоткрылись, длинные тонкие руки были сложены на коленях. И сначала я подумал, что это моя сестра, настолько похожей была поза. Потом я окончательно проснулся. Она рассмеялась.

Смех был застенчивым, девичьим и каким-то образом, не знаю почему, оскорбительным для меня. Для меня он прозвучал как звон бьющегося стекла.

* * *

Бетти выбрала этот день, чтобы выбросить свой мусор.

Я помню, как наблюдал за ее борьбой с первым щенком. Два других дались легко, но первый шел тяжело. Она скулила и закатывала глаза, лежа на коврике у камина, пока мы с отцом ждали с очередной кастрюлей воды и мочалкой. Девочка тоже наблюдала за происходящим, сидя в кресле-качалке с прямой спинкой, одетая в одну из старых фланелевых рубашек моего отца, которая доходила ей до колен. Она съела на завтрак три яйца, шесть ломтиков бекона и четыре тоста и выглядела ничуть не хуже, чем вчера, когда пережила бурю.

Но она по-прежнему молчала. Отец снова попытался расспросить ее за завтраком, но она улыбнулась, пожала плечами и убрала еду. Позже он отвел меня в сторону.

— Думаю, у нее замедленная реакция, Джорди. Хотя трудно сказать. Вероятно, она через многое прошла.

— Откуда она взялась?

— Не знаю.

— Что мы будем с ней делать?

— Телефон все еще не работает. Мы мало что можем сделать, кроме как держать ее в тепле, сухости, кормить и смотреть, что произойдет, когда погода изменится.

После завтрака он повел нас в сарай, чтобы показать, как продвигается работа над "Монитором", думая, что, возможно, это заинтересует ее. Но это было не так. На самом деле она выглядела так, как будто корабль или корабли вообще вызывали у нее какие-то плохие ассоциации, и я помню, как подумал, что море не для нее, помню, что подумал о лесе, а она вместо этого пошла погладить лошадей. Модели в моей комнате ее тоже не интересовали. За все время, что она была с нами, она ни разу к ним не притронулась. Как и к журналам, которые ей давал отец. Большую часть времени она просто сидела и смотрела на огонь или на собаку, покачиваясь и ничего не говоря.

Все щенки были прекрасны, а один из них, первенец, был действительно красавцем — кобель с густым красно-коричневым мехом, черной маской вокруг глаз и белой звездочкой посреди лба. Две другие были суками, коричнево-белыми в крапинку, симпатичными, как и любой щенок, но более или менее обычными. Кобель, однако, был действительно чем-то особенным. Мы решили оставить его у себя, а сук раздать, когда придет время.

Рано вечером того же дня мы с отцом возились с лошадьми в сарае, отец скреб их быстрыми короткими движениями, а я чистил и передавал ему скребки. Мы накормили их и напоили. В сарае было так холодно, что, если отец не работал с включенным обогревателем над "Монитором", вода замерзала. Поэтому приходилось часто менять ее.

Мы открыли дверь, и первое, что услышали — скулеж Бетти. Вошли в гостиную и увидели перед ней на полу мертвого кобелька, его плоть была наполовину съедена от задних лап до середины живота. Бетти облизывала его, выглядя виноватой и побежденной.

— Иногда они так делают, Джорди, — сказал отец. — Я знаю, что это тяжело. Но, видимо, с ним было что-то не так, чего мы не заметили. Собаки как-то чувствуют это. Они не хотят, чтобы их щенки росли больными.

Слезы текли по моим щекам. Отец привлек меня к себе и обнял, и через некоторое время мне стало лучше, и он отпустил меня и пошел на кухню за газетами, чтобы убрать беспорядок. Бетти все еще облизывала голову щенка, как будто она только что родила его, как будто это могло оживить его.

Я обернулся и увидел девочку, стоящую позади меня, и помню, как таращился на нее, подзадоривая ее улыбнуться. Она не улыбнулась. Она просто смотрела сквозь меня, как будто меня там не было, наблюдая, как Бетти вылизывает щенка. И я не знал, правда это или нет, что у Бетти было какое-то чутье насчет щенка, как сказал отец, но я точно знал, что у меня было чутье насчет девочки и что с собакой все было бы в порядке, если бы ее здесь не было. Я не знал, что она сделала, но что-то такое было.

И в ту ночь я позаботился о том, чтобы она первой легла спать.

* * *

Однако привыкнуть можно ко всему, даже к затянувшемуся недоверию, особенно если ты ребенок. Сердце моего отца открылось для нее, и я ничего не мог поделать, чтобы изменить это. Я ясно дал понять, что мне не нравится эта девочка, и я не доверяю ей, но мой отец сказал, что нужно подождать.

Она осталась.

Мы испробовали все возможные способы разыскать ее родителей или родственников — листовки, радиопередачи, газеты. Компания моего отца даже организовала для нас серию двухминутных роликов на недавно созданной местной телестанции. Когда стало ясно, что никто не откликнется, отец возбудил официальную процедуру удочерения, которая, к счастью для меня, все тянулась и тянулась. Служба защиты детей считала, что у них есть на нее право, тем более, что мой отец был отцом-одиночкой. Он нашел адвоката, которого едва мог себе позволить, чтобы противостоять им. Тем временем нам нужно было дать ей имя.

Мы назвали ее Элизабет в честь моей матери.

Это была не моя идея. Но, похоже, это сделало его счастливым.

Наша жизнь постепенно превратилась в рутину. Мой отец ходил на работу. Мы ходили в школу. Это была маленькая шестикомнатная школа, и Элизабет выделялась на фоне остальных. Она никогда не разговаривала. Казалось, она никогда не слушала. Она отвергала все попытки научить ее, просто сидела и рисовала карандашом, пока шли уроки. Если вы смотрели, что она рисует, она все рвала. Индивидуальное внимание не помогало. Она просто смотрела на миссис Строн широко раскрытыми зелеными пустыми глазами, как будто они с учительницей прилетели с разных планет. Мы знали, что она понимает язык, простые команды, но она подчинялась им только по собственному желанию — то есть, если они не исходили непосредственно от моего отца. Тогда она улыбалась той хитрой косой улыбкой, которая мне так не нравилась, и делала все, о чем бы он ни попросил.

Мне казалось странным, что ни один ребенок в школе не дразнил ее. Вот она, одиннадцатилетняя или двенадцатилетняя девочка, сидит в третьем классе вместе с остальными — теми, кому там действительно место — ничему не учится, ничего не делает, явно обреченная остаться на второй год, в то время как мы перейдем в четвертый. И все же никто не дразнил ее. Она была хорошенькой, видит Бог, возможно, самой красивой девочкой в школе, с ее светлой кожей и длинными блестящими волосами, и сначала я подумал, что дело в этом. Но было в ней что-то еще, что-то, к чему, казалось, были невосприимчивы только я и расстроенная миссис Строн.

Тогда у меня не было подходящего слова для этого. Теперь я думаю, что это преданность. Это качество вы видите в глазах кошки, когда она смотрит на вас. Интеллект, который ты можешь понять лишь отчасти, но который заставляет тебя пытаться это сделать, открывает потребность постичь это существо.

Наступило лето, и когда отец был на работе, я оставался с ней наедине весь день. Я проводил как можно больше времени на свежем воздухе, избегая ее. Я бродил по лесу с Бетти и ее щенками, Эстер и Лили — мы решили оставить их после смерти кобеля. К тому времени они были уже довольно крупными собаками. Мы переходили вброд ручьи, гонялись за белками или кроликами, находили следы опоссумов, птичьи гнезда и остовы черепах. Я ждал, когда отец вернется домой перед ужином. Что Элизабет делала дома одна весь день, я не знал и не интересовался. Какое-то время я проверял свою комнату, но она никогда не прикасалась к моим вещам и не подходила к моделям отца. Мы приходили домой, и большую часть времени она сидела в тени, раскачиваясь взад-вперед на качелях у крыльца, и вязала, как старушка.

Она вязала только квадраты из переливающихся лесных цветов, земли и осенних листьев и летних листьев голубого и зеленого цвета. Мой отец считал их красивыми. Для меня они не имели никакого смысла вообще.

Я думал, что она сумасшедшая.

* * *

Но в этом не было ничего особенного.

По-настоящему она пугала меня только по ночам.

Однажды я проснулся и обнаружил, что она склонилась надо мной не более чем в двух футах и пристально смотрит на меня. Клянусь, я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Я резко оттолкнул ее, она улыбнулась и вернулась в постель. В другой раз ночью я застал ее голой у окна, смотрящей в сторону сарая. Это был не первый раз, когда я видел ее голой, она не стеснялась раздеваться и купаться при мне, но что-то в том, что было темно, а она стояла у окна, беспокоило меня, и я долго наблюдал за ней.

Она была худой, как плеть, на ней не было ни грамма жира, если не считать маленькой груди или ягодиц. Ее глаза мерцали в лунном свете, метались туда-сюда, как будто что-то искали. Наконец она повернулась, и я закрыл глаза, притворяясь, пока она натянула пижаму и забралась обратно в постель. Только тогда я позволил себе попытаться заснуть.

Однажды ночью в конце лета я проснулся от сна, в котором я был моряком, прыгающим с корабля на старый прогнивший причал высоко над морем. Причал подался у меня под ногами, и я полетел вниз, к скалам и бушующему внизу морю, и я проснулся как раз в тот момент, когда собирался шлепнуться в воду. Ее кровать была пуста. Близился рассвет. Я встал и подошел к окну, но снаружи все было тихо. Я вошел в гостиную, но ее там не было, только собаки, свернувшиеся калачиком и храпящие на ковре. Дверь в комнату отца была открыта. Я подошел и заглянул внутрь.

Отец спал. Она сидела в изножье кровати, наблюдая за ним, ее длинные темные волосы струились по обнаженной спине, обе руки она держала перед собой между раздвинутыми ногами, а ее бедра медленно, ритмично двигались взад-вперед, ее руки и плечи — вниз и вверх. Я наблюдал за ней, не понимая, что она делает, но понимая, что это как-то неправильно: нагота, прикосновения. Я видел бисеринки пота на ее лбу и по линии волос, а также блеск на плечах. Она откинула волосы.

Затем ее голова дернулась в сторону, и она вдруг уставилась прямо на меня.

Ее губы скривились, а я побежал в спальню. Я вскочил на кровать, снял с полки позади себя давно законченную и прочную на ощупь модель "Монитора" и держал ее как дубинку — точно так же, как несколько месяцев назад держал хрупкий испанский галеон, боясь Существа в Шкафу. Я стоял, слушая, как колотится мое сердце, и ждал, пока, наконец, она не появилась в дверях.

Она рассмеялась высоким девичьим смехом, издеваясь надо мной, взглянула на "Монитор", а затем снова на меня, медленно вошла в комнату, оставив свою кровать между нами, пока натягивала пижаму, сначала верхнюю часть, застегивая ее, а потом нижнюю. При этом она ни разу не отвела от меня глаз. И в ее глазах не было смеха, только серый зимний холод и предупреждение.

Она легла в постель и притворилась спящей. Я посмотрел на ее лицо. Она все еще улыбалась.

Я пошел на кухню, сел за стол и стал ждать, пока не услышал, как отец встает с постели. Когда он вошел, зевая, удивляясь и веселясь, обнаружив меня там, я все еще держался за "Монитор".

* * *

Это была первая из многих ночей за всю осень, когда я проснулся, а ее не было. Но после этого я всегда знал, где она, и только однажды, чтобы убедиться в своей правоте, попытался найти ее снова. Она стояла у его кровати спиной ко мне, ее длинные ноги были раздвинуты, руки, как и раньше, двигались перед ней. Я повернулся и вернулся в постель.

Я волновался. Я беспокоился об отце и этих посещениях. Нельзя прокрадываться в комнаты взрослых, пока они спят, и делать что-то со своим телом. Она не причиняла ему боли, не физической, но я знал, что она причиняла ему боль каким-то другим способом, который я не совсем понимал.

Мне было интересно, что произойдет, когда я расскажу ему. Я всегда знал, что расскажу. Я должен был. Вопрос был только в том, как и когда. Но как и когда — вот что создавало мне проблемы. Он считал, что в ней нет ничего плохого. Она была немного странной, конечно, может быть, немного медлительной. Он не видел того, что видел я. И я полагаю, что по-своему он любил ее. Конечно, он заботился о ней, испытывал к ней чувства. Я боялся потерять счастливого отца, которого вновь обрел, и возобновить знакомство с несчастным, которого потерял.

Я ее боялся. Я изменил свое мнение об Элизабет. Она не была сумасшедшей. Она была плохой. Злой.

Тварь из леса.

Иногда я просыпался, когда она возвращалась из его комнаты, видел выражение ее лица и медленные томные движения ее тела и думал: что, если она захочет большего? Что, если это только начало? Я даже не был уверен, что подразумевал под большим. Но эта мысль не давала мне покоя.

Я все вспоминал щенка Бетти.

Я откладывал это снова и снова, зная, что это неправильно, что я каким-то образом помогаю ей, не рассказывая. Теперь я понимаю, что ждал какого-то знака. Знака, что можно рассказать ему. И, наконец, он появился.

* * *

У нас поблизости была только одна родственница, мамина сестра Люси, которая жила в двадцати милях отсюда, в Любеке. Она была вдовой на пятнадцать лет старше моей матери, которой к тому времени исполнилось семьдесят, жизнерадостной женщиной, предпочитавшей бордовые юбки и белые хлопчатобумажные блузки с высоким воротом. Две ее дочери жили со своими семьями в Хартфорде и Нью-Хейвене. После смерти муж оставил ей деньги и чудовищный дом эдвардианской архитектуры, который она содержала в чистоте и порядке с помощью постоянной горничной. Она занимала только первый этаж, закрывая остальные на зиму, чтобы сэкономить на счетах за отопление. Кроме того, по ее словам, такое большое пространство делало ее одинокой.

Ее день рождения выпадал на 19 декабря, и каждый год примерно в это время она чувствовала себя особенно одинокой. Она не могла много передвигаться. Артрит в правом бедре был настолько сильным, что она подумывала о замене тазобедренного сустава. Она не появлялась у нас много лет, потому что горничная не умела водить машину. Поэтому она спросила моего отца, смогу ли я навестить ее на несколько дней в выходные перед Рождеством. Отец спросил, не против ли я, и я согласился. Я думаю, он испытал облегчение от того, что ему самому не пришлось проводить там слишком много времени в праздники, потому что тетя Люси напоминала ему о моей матери и о том, как он приезжал туда в более счастливые дни. Итак, я буду его послом. Что касается меня, то мне нравилась тетя Люси, у которой, казалось, была шутка на любой случай, и оказаться для разнообразия в городе, где был кинотеатр, книжный магазин и антикварная лавка, полная старых лебедок, фалов, румпелей и такелажа, где происходило еще столько всего интересного, было приятно. Я тоже был не прочь на несколько дней освободиться от Элизабет.

Но расставание с отцом беспокоило меня.

На самом деле я так сильно переживал из-за того, что он оставался с ней наедине, из-за того, что я видел, так что по дороге в Любек я, наконец, набрался смелости и сказал.

— Ты хочешь сказать, что она ходит во сне?

— Нет, папа, она не спит. Я уверен, что она не спит. Она идет в твою комнату. И на ней нет одежды. И она… что-то делает. Здесь, внизу.

Он взглянул на меня, увидел, к чему я прикасаюсь, и кивнул. Затем снова перевел взгляд на дорогу. Некоторое время он ничего не говорил. Просто смотрел на дорогу и думал.

— Я никогда этого не видел, — сказал он наконец. Затем похлопал меня по ноге. — Не волнуйся, — сказал он. — Я позабочусь об этом. Я присмотрю за ней.

Это было все, что мы сказали друг другу. Я почувствовал облегчение. Теперь все зависело от него.

Тетя Люси встретила нас у двери, и он остался с нами пить кофе с печеньем, а потом сказал, что ему пора возвращаться, и поцеловал ее в щеку, а меня в лоб. Мы стояли на крыльце и смотрели, как он отъезжает, и тогда у меня появилось второе предчувствие, такое же, как в ту снежную ночь год назад, когда закрылась дверь.

Это длилось всего мгновение. Я не позволил тете Люси увидеть мои слезы. Возможно, мне следовало это сделать. Возможно, это изменило бы ситуацию. Может быть.

* * *

В ту ночь выпал снег.

После этого снег шел каждый день в течение следующих четырех дней и ночей, вплоть до дня рождения тети Люси. В первые две ночи я смог позвонить ему, и он сказал мне, что все в порядке, а во вторую ночь прошептал:

— Джорди, о том, о чем мы с тобой говорили в машине. Я просто хотел, чтобы ты знал, что она крепко спит. Никаких проблем. Но все равно очень мило с твоей стороны беспокоиться о своей сестре.

Моей сестре!

На третью ночь телефоны отключились. Буря была еще сильнее, чем годом ранее, и линии оборвались в половине округа. Я плакал, пока не уснул. Тетя Люси поняла, что со мной что-то не так. Она была озадачена и расстроена. Я мог говорить только о том, когда снегопад прекратится, и о том, что хочу вернуться домой. Я никак не мог сказать ей, что меня действительно беспокоит. И выбраться оттуда тоже было невозможно.

В какой-то момент на четвертый день внутри меня что-то щелкнуло, и я погрузился в каменное молчание, разговаривая только тогда, когда ко мне обращались, и то негромким бормотанием, которое я слышу и по сей день. За ночь мой голос изменился, стал глубже, взрослее. Моя походка тоже изменилась, стала длиннее, свободнее, более собранной и уверенной. Все, кто видел меня впоследствии, заметили это и прокомментировали, но только тетя Люси знала, что все началось там, в ее доме, на четвертый день бури.

Пока мы ничего не знали.

Внутри у меня было совершенно пусто. Я не помню, чтобы на самом деле думал о чем-нибудь в течение следующих двух дней, пока снегопад, наконец, не прекратился, и бригады не приступили к расчистке дорог. Весь день я постоянно висел на телефоне, пытаясь дозвониться. Никто не брал трубку. К трем часам дня тетя обратилась за помощью к соседу, мистеру Вендорфу, чтобы он отвез нас на своем пикапе. К тому времени она тоже забеспокоилась, и Вендорф, худощавый лысеющий мужчина примерно ее возраста, который долгое время работал в телефонной компании, большую часть времени пытался уверить нас, что отсутствие ответа по телефону не обязательно означает, что никого нет дома, не в такую погоду.

Дом выглядел почти так же, как и годом ранее: большие широкие сугробы у дома и сарая и безмолвная, гладкая белая масса, которая покрывала все так тщательно, что деревья, дом и сарай казались застывшими на месте, такая тяжелая, что ветер не мог зацепиться за нее, а только слегка касался и кружил ее перед нашими лицами, когда мы шли пятнадцать футов от машины до входной двери по нехоженой пустоши глубиной по пояс.

Мы постучали, тетя Люси крикнула, но ответа не последовало. Я услышал, как в сарае фыркают лошади. Из трубы не шел дым. Дом выглядел мертвым и безмолвным.

У двери стояла лопата. Мистер Вендорф взял ее и соскреб снег, чтобы мы могли открыть ее. К тому времени даже он выглядел обеспокоенным. Я не был обеспокоенным. Я был выше этого. Я был пуст.

Запах сразу же ударил в нос, и тетя Люси вытолкнула меня наружу и велела подождать там, пока они войдут. Я очень тихо открыл дверь и вошел следом за ними. Собаки пропали. Я не видел следов снаружи, вокруг дома. Мы их так и не нашли.

Мы прошли через гостиную, миновали кухню и заглянули внутрь. Там никого не было. Раковина была чистой, столешница — пустой.

Потом мы добрались до спальни моего отца, и тетя Люси закрыла лицо руками, стеная и причитая, а Вендорф начал повторять — о Боже, о Господи, — как мантру, снова и снова, глядя в комнату, в то время как тетя Люси повернулась, пробежала мимо меня, и ее вырвало прямо на ковер у прогоревшего камина.

Он лежал на кровати в желтой пижаме. Пижама была разорвана и покрыта коркой засохшей крови. Его рот был приоткрыт, глаза уставились в потолок. Его руки и ноги были широко раскинуты, как у тех, кто рисует ангелов на снегу. Кишки тянулись из него на пол, а затем петлей возвращались к изголовью кровати, как длинная коричнево-серая змея. Его сердце лежало под правой рукой, а печень — под ладонью, и даже я мог сказать, что и то, и другое было частично съедено, а кишки пережеваны.

Я принял все это. Я подумал о кобельке Бетти. И только когда Вендорф попытался увести меня оттуда, я заплакал.

* * *

— Собаки, — сказал шериф Питерс поздно вечером того же дня. — Должно быть, они смертельно проголодались и пришли за ним. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, сынок.

Но это было только для моей пользы. Он не дурачил ни меня, ни кого-либо еще.

В буфете было полно еды, и мой отец скорее умер бы с голоду, чем оставил собак без еды. Это была Элизабет. Следы вели от задней двери футов на двадцать или около того, а затем исчезали в сугробах.

Я знал, что это она, и он тоже. Они искали ее неделями, но я знал, что они ее не найдут. Мне было интересно, как сложится судьба Бетти и щенков. Но шериф видел то же, что и я, и он знал. Он смотрел на лицо моего отца. На его открытый рот.

Широкий сигарообразный корпус "Монитора".

Откуда бы она ни пришла, она туда вернулась.

Но не к морю.

Перевод: Гена Крокодилов

Послесловие

"ЗИМНЕЕ ДИТЯ" — первое из трех произведений, которые были написаны в рамках "вселенной" моего первого романа "МЕРТВЫЙ СЕЗОН". Каннибалы на побережье штата Мэн.

История была написана в 1989 году, через восемь лет после выхода романа, и изначально представляло собой своего рода эксперимент, историю в истории для моего единственного на тот момент или после романа о сверхъестественном "ОНА ПРОСЫПАЕТСЯ/SHE WAKES".

В нем группа туристов и местных жителей сидят в таверне на греческом острове Миконос, пьют вино и ждут, когда весь ад вырвется на свободу — восставшие мертвецы и фауна сойдут с ума, что вскоре и происходит, причем как там, так и на соседнем Делосе.

Я имел в виду что-то вроде замечательного пьяного монолога Роберта Шоу в "ЧЕЛЮСТЯХ" о судьбе американского корабля "Индианаполис" в водах, кишащих акулами. Тихо и жутко, как в аду. Отдельная, самодостаточная история, которая послужит затишьем перед моей кульминационной бурей и прольет некоторый свет на предысторию одного из ее главных героев, экстрасенса Джордана Тайера Чейза.

Это был своего рода приквел к "МЕРТВОМУ СЕЗОНУ", и в то же время маленькая девочка в этой истории была прообразом единственной выжившей из клана диких, которая должна была появиться со своей собственной, совершенно новой группой пожирателей людей в его продолжении "ПОТОМСТВО" в 1991 году.

Ловко, да? Интересные связи.

Проблема в том, что монолог Шоу длился всего несколько минут экранного времени. А "ЗИМНЕЕ ДИТЯ" продолжалось примерно на двадцати страницах.

Это замедлило движение.

В этом бизнесе учишься убивать своих детей. Поэтому с большим сожалением я бросил это дело.

Но в 2006 году, когда "Leisure" переиздали "МЕРТВЫЙ СЕЗОН", довольно короткую книгу по их стандартам, им понадобилось больше страниц, чтобы чем-то дополнить издание. Так что я с удовольствием смахнул с него пыль, быстро нанес слой краски и включил в книгу.

Перевод: Гена Крокодилов

Бык (соавтор Лаки МакКи)

Jack Ketchum, Lucky Mckee. "Cow", 2011

Повесть входит в авторский цикл "Dead River"

ДНЕВНИК ДОНАЛЬДА ФИШЕРА

Октябрь 2011

Где-то недалеко от Канады, штат Мэн

— Она собирается это сделать, Дональд, — сказала Пег. — Я не могу ее остановить.

— Нет, можешь, — сказал я. — Она тебя послушает. Она должна тебя послушать.

Я был в отчаянии. Это было слышно по моему голосу. Мне не нравилось, как он звучит. Но прислоненный к стене, со связанными за спиной руками и вытянутыми перед собой ногами, стянутыми в лодыжках, и учитывая то, что, по словам Пег, вот-вот должно произойти, вы бы тоже были в отчаянии.

Пег только улыбнулась своей печальной одинокой улыбкой.

— Разве ты этого не заметил? Она знает, чего хочет. И она это получает.

— Это из-за того, что произошло сегодня? Потому что, если это так…

— Вовсе не из-за этого. Она планировала это с самого начала. И это уже не впервые.

— Господи! Пожалуйста! Я не могу принять это.

— Прими это, Дональд.

— Есть хоть какая-то альтернатива? Должна же быть альтернатива.

Она медленно встала, посмотрела на меня сверху вниз и покачала головой. Отблески огня мерцали на ее обнаженной груди, обнаженных бедрах. Позади нее захныкал ребенок.

— Ты уже знаешь альтернативу, — сказала она.

* * *

Брат, будь осторожен в своих желаниях.

Я желал общества. Что бы это ни было.

* * *

Я пишу это в грязном потрепанном блокноте на спирали шариковой ручкой "Marriot Hotels and Resorts", которую мне предоставила Пег.

Для разнообразия мои руки свободны. И с этого момента будут свободны.

У меня есть другие кандалы.

Может быть, это моя последняя воля и завещание. Хотя мне нечего пожелать своей душе. Возможно, я сойду с ума, прежде чем закончу писать. Не знаю. Сойду с ума или умру. Это может случиться уже скоро. Итак, я хочу все записать.

Потому что и то, и другое весьма вероятно.

* * *

Когда они нашли меня, — нас — мы репетировали на пляже под шум прибоя и сильный ветер.

Пьеса была написана мной. Одноактная, с тремя персонажами под названием "Прогерианец". Действие происходит на таком же пляже в такой же сумеречный вечер, так что репетиция должна была вдохновить моих актеров. Кроме того, это был сюрприз. Я не сказал об этом ни им, ни другим актерам, ни другим членам труппы. И все получилось так, как я и ожидал, — они были в восторге от этой идеи. Реальный эквивалент атмосферы драмы.

Я предложил поставить пьесу как своего рода противоядие от всего этого гребаного Нила Саймона. Пьеса "Давай, дуй в свой рожок" была неплохой, хотя и надоела довольно быстро, но весь актерский состав просто возненавидел "Босиком в парке" задолго до занавеса во время премьеры. И нам еще предстояло справиться с "Жизнерадостными ребятами", прежде чем мы огорошим весь поселок Кеннебанкпорт пьесой "Возвращение домой" Гарольда Пинтера.

Все мы только год назад окончили колледжи в Бостоне или Нью-Йорке, и были полны жизни и энергии. У нас были идеалы. У нас были энтузиазм, напористость и любовь к театру — настоящему театру. Со мной в качестве продюсера и режиссера мы считали себя маленьким сообществом.

Не думаю, что мы действительно знали значение слова "прогерия".

Теперь знаем.

В любом случае, мы решили, что уступим билеты на "Прогерианца" за полцены и покажем пьесу только в воскресенье днем, за час до "Босиком в парке", отдельно от нее.

Мы не ожидали большой аудитории. Во-первых, это было очень абстрактное произведение, нечто среднее между творчеством Пинтера и пьесой "В ожидании Годо" Сэмуэля Беккета, с этими двумя писателями я в то время был более или менее на одном уровне. И поскольку я больше не пишу пьесы, думаю, таким и останусь.

Вы знаете, что такое прогерия? Большинство людей не знают. Это редкий порок развития желез внутренней секреции, который приводит к преждевременному старению сердца, кровеносных сосудов и кожи. К тринадцати годам вы становитесь безволосым и морщинистым. К шестнадцати вы похожи на сморщенного старичка. Вам очень повезет, если вы доживете до восемнадцати лет. В моей пьесе вы склонны к ироничным загадочным наблюдениям за состоянием человека. А почему бы и нет? В конце концов, это довольно необычная точка зрения.

Не то, что моя собственная в этот момент.

Это было в самом начале репетиции. Думаю, до этого у нас их было всего две. Актеры все еще были заняты, за исключением Линды, которая быстрее всех запоминала реплики. Так что из нас четверых — я в это время наблюдал за остальными на фоне моря, — она отвлекалась меньше всех.

Линда играла Хани, а Сэм — Бутча, не очень счастливую супружескую пару с серьезными проблемами, которые приехали на этот романтический утес у моря, чтобы, возможно, наладить отношения, сделав ребенка. Семейная пара как бактерицидный лейкопластырь, верно? Почти всегда плохая идея. И эту идею может серьезно испортить встреча со странным маленьким парнем, который заявляет, что ему шестнадцать, но выглядит на восемьдесят.

Особенно когда он говорит что-то вроде — цитирую по памяти: "Каким бы редким ни было это заболевание, оно обнаруживает таинственное присутствие в человеческом теле, как часы, способные идти слишком быстро или слишком медленно, укорачивая или продлевая жизнь — и которые подвержены эволюционному отбору. Исчезает хвост, рождается большой палец или ген старения. Все становится ясно. Мы живем лишь по милости секунд и можем исчезнуть в мгновение ока".

Нужно ли говорить, что они не делают детей?

Вам, наверное, интересно, почему я так хорошо запомнил эти строки.

Это не потому, что я их написал. По крайней мере, не полностью.

Это потому, что когда Арт, мой стройный, утонченный прогерианец закончил их читать, Линда указала мне за спину и, все еще находясь в образе неряшливой невежественной Хани, спросила:

— Кто это, блядь такие?

* * *

Они настигли нас в считанные секунды. Женщина и молодая девушка, обе совершенно голые, — а по пятам за ними — нечто, похожее на ободранную собаку, с рычанием несущееся по песчаным дюнам.

Говорят, что действовать — значит реагировать, но единственной из нас, кто отреагировал разумно, была Линда, которая направилась к морю — прямо в море. Сэм, ростом чуть меньше шести футов[168] и весом около двухсот тяжелых фунтов[169], думаю, решил не сдаваться. Арт, который сидел, скрестив ноги на дюне, словно какой-то мастер дзен, попытался вскочить на ноги.

Наверное, мне не стоило курить тот косяк перед репетицией, потому что все, на что у меня хватило ума, — это попытаться увернуться, прежде чем женщина ударила меня рукоятью ножа в лоб и сбила с ног, отбросив к границе прилива.

Она вихрем понеслась к Сэму — и он ошибся, потому что, несмотря на его вес и мускулы, женщина была выше, по меньшей мере, на три дюйма, и у нее был нож, и она могла дотянуться до него. Она низко пригнулась под его ударом, а затем поднялась, и в следующее мгновение засадила нож глубоко в его горло, рассекая его слева направо, и Сэм закашлялся, забрызгав ее кровью.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но было ясно, что я никуда не уйду. Мои ноги просто перестали работать. Я их почти не чувствовал. Меня парализовал страх.

Сэм каким-то образом все еще стоял на ногах, поэтому она прижалась губами к его горлу, и ее собственное горло заработало, когда она… начала глотать кровь.

Девушка бросилась мимо меня в воду вслед за Линдой. Сквозь шум прибоя я услышал ее крик.

Но именно звуки, доносившиеся с песчаной дюны Арта, привлекли мое внимание.

Собакообразная тварь была рядом с ним.

Нет, собакообразная тварь была вокруг него.

Она выглядела толстой и припадала к земле, но была быстрой и кусала его повсюду: за руки, которые пытались отбиться от нее — я уже знаю, что это она, — за ноги, за щеку, а он все время издавал звуки, похожие на визг шин на горячем асфальте, которые, наконец, перешли в очень громкий хриплый вой, когда она одновременно протянула руку и впилась пальцами ему в глаза и впилась зубами в промежность его белых бермуд.

К тому времени Линда, промокшая насквозь, спотыкаясь и всхлипывая, шла от воды, а девущка шла прямо за ней, и я не мог удержаться и уставился на ее соски, торчащие под бледно-голубой майкой, наверное, потому, что я разглядывал эту грудь с начала сезона, — но выглядело это так, как будто девушка просто толкала ее в спину, и я не мог понять, как такое может быть, почему Линда не сопротивляется, но потом, когда они проходили мимо, я увидел причину. Нож девушки был воткнут ей в спину между лопатками, совсем рядом с позвоночником. Девушка обхватила рукой рукоять ножа и вела Линду перед собой.

* * *

Позже Пег сформулировала это так.

— Мы наблюдали за вами не менее получаса из-за дюн. Поначалу не могли понять, какого черта вы там делаете, и я думаю, что Женщина и до сих пор не понимает, хотя я и пыталась ей объяснить. В любом случае, мы поняли, кто нам нужен, как только увидели вас, ребята. И именно поэтому вы все еще здесь и живы, а они — нет.

Она на мгновение замолчала.

— Хотя в каком-то смысле они тоже еще здесь, — сказала она.

У нее отвратительное чувство юмора, у этой девушки.

* * *

Остального я не видел, потому что, как только Пег толкнула Линду лицом в песок, она наклонилась и подобрала камень размером с кулак на мелководье, и хотя я видел, как он ко мне приближается, на этот раз у меня даже не было времени, чтобы хотя бы попытаться увернуться, потому что она так быстро замахнулась им на меня. И я рад, что она это сделала.

Потому что, как я уже сказал, я не видел остального, самих убийств.

Она мне о них рассказала. Причем самым будничным тоном. Я чувствителен к голосам, к нюансам речи. Я ведь режиссер.

Она словно описывала события не очень интересного дня.

* * *

Они начали с Линды. Арт был в отключке, я — в нокауте, а Сэм истекал кровью на песке. Так что естественно было начать с Линды. Даже с ножом в спине она, скорее всего, будет сопротивляться.

* * *

Я постараюсь запомнить все, что рассказала Пег, каждую чертову деталь, если смогу. Просто чтобы вы знали. И я умоляю вас не прекращать чтение, каким бы грубым оно ни было, потому что я считаю, что вам важно это знать.

Думаю, вам важно узнать Линду поближе.

* * *

Она была нашей ведущей актрисой, нашей инженю. Веселая, симпатичная и умная. И к тому же жесткая. Родом из Массачусетса. Получила строгое воспитание в католической школе. Настолько строгое, что обучалась в монастыре, чтобы стать монахиней — единственная актриса, которую я когда-либо встречал или хотя бы слышал, которая выбрала такой странный путь к своей профессии.

Актрисы, как правило, не слишком благородны, не слишком открытые или религиозные. Они склонны ругаться, пить и трахаться, как моряки. Они готовы раздеться догола в переполненной гримерке, и часто вынуждены занимать зрителей кощунственными, пугающими, радикальными, развратными, непристойными и свободолюбивыми высказываниями, придуманными теми, кто их написал.

Вот что я подразумеваю под словом "жесткая". Линда делала все это со всей жизнерадостностью, какая только есть в мире. В то время, как ее семья снова и снова посылала ее благочестивого брата — даже однажды в наш актерский дом — попытаться убедить ее вернуться в лоно церкви. В женский монастырь.

Она бы не стала этого делать. Она была прирожденной актрисой.

* * *

Она также занималась спортом четыре раза в неделю.

Женщина вытащила из нее нож и вернула Пег. Затем перевернула ее на спину. Она уже наклонилась, чтобы перерезать ей горло, когда Линда, приподняла плечи, сложила ноги вместе и сильно ударила промокшими кроссовками "Адидас" Женщину по голове, и пока та пыталась восстановить равновесие, перевернулась, вскочила и побежала по пляжу.

Пег бросилась в погоню. Но даже раненая, Линда удалялась от нее, когда Женщина понеслась за ней, как олимпийский спринтер, и на этот раз, когда нож попал Линде в спину, он аккуратно пронзил, а затем перерезал позвоночник. Женщина перевернула ее во второй раз.

К тому времени Линда была парализована, и я не знаю, что она чувствовала. Чувствовала ли она, как с нее стаскивают одежду и обувь, чувствовала ли соленые брызги и морской бриз на своем обнаженном теле. Видела ли она, как они бросают ее одежду в море. Пег думает, что нет. Сказала, что ее глаза уже остекленели и смотрели в одну точку. Не знаю. Но, наверное, в тот момент они решили проявить милосердие. Я могу только радоваться, что они так поступили.

Maraigh ise, — сказала Женщина.

На каком-то ублюдочном гэльском. В переводе — "убей ее".

Пег так и сделала. Опустилась на колени на песок рядом с ней. Поставила нож между ее грудей и обеими руками надавила.

Они подняли ее и перекинули через плечо Женщины, а затем настала очередь Арта.

* * *

Позвольте мне рассказать вам об Арте. Об Арте и Сэме.

Они прошли прослушивание в один и тот же день, и мы в тот же день приняли их на работу, Сэма из Бостона, и Арта из Нью-Йорка. Оказывается, они подружились, еще играя в школьных спектаклях, и нет, они не геи, спасибо вам большое, хотя в театральной среде это не имеет значения, — и им было приятно снова работать вместе после стольких лет. Даже если до сих пор они в основном играли в пьесах Нила Саймона.

Как пара они определенно были Маттом и Джеффом[170]. Как я уже говорил, Сэм был крупным парнем, серьезным и симпатичным, обладавшим мощным баритоном — идеальный премьер. Но он также был универсален. Он играл любые роли, от рассказчика Эль Галло в мюзикле "Фантастикс" до помешанного на сексе Дюперре в пьесе "Марат/Сад". Он играл заносчивого Пола Брэттера в пьесе "Босиком в парке" и собирался сыграть Ленни с манерами сутенера в "Возвращении домой".

Арт был похож на молодого Берджеса Мередита[171]. Всегда озорной блеск в глазах. Всегда понимал смысл хорошей шутки. Он был маленького роста, с уже редеющими волосами, но мог перевоплотиться практически во что угодно, лишь бы это было смешно. Он перевоплощался в Санчо Пансу в "Ламанче", в мужа в "Кровати под балдахином", в Пака в комедии "Сон в летнюю ночь".

Но их души терзала общая боль.

Арт рассказал мне об этом как-то поздно вечером, когда мы сидели вдвоем на крыльце репетиционного зала под звездами, а между нами на половицах покоилась недопитая бутылка виски "Cutty Sark".

— Это обыденное происшествие, если только оно случилось не с тобой, — сказал он. — Четыре студентки колледжа едут на вечеринку — они еще даже не успели выпить, черт возьми, — а дорога скользкая, усеяна мокрыми листьями, впереди крутой поворот, а они едут слишком быстро. И врезаются в дерево. Ты знаешь, что вяз — официальное дерево штата Массачусетс? Я узнал об этом, только когда моя сестра в него влетела.

— Конечно же, это я познакомил сестру с Сэмом. Они были любовниками все предыдущее лето. Страстно увлеклись друг другом и были счастливы вместе. Она неоднократно рассказывала мне, как он смотрел на нее голую по скайпу, когда ее соседка по комнате ложилась спать. Она приехала домой из Амхерста на весенние каникулы на день раньше него — они учились на втором курсе. Он забыл зарядить мобильный телефон, поэтому не было никакой возможности дозвониться до него, когда он ехал из Филадельфии, так что для него это была страшная неожиданность. Мы услышали, как его машина подъехала к дому, он вошел, ухмыляясь, а тут его родители, и я, и мы говорим ему, что она мертва, Сьюзи, моя сестра и его возлюбленная мертва. Мертва, мертва, мертва.

Я помню, как Арт потянулся за бутылкой.

— Вяз очень устойчив к расщеплению, — сказал он. — У него волокна крепко сцеплены между собой. Из него часто делают колеса. И гробы.

* * *

Кто может судить и измерять уровень человеческих страданий? Что хуже: чтобы ваш сын погиб на войне за границей или чтобы ваша дочь однажды просто исчезла и никогда не вернулась? Что хуже — умереть истощенным от голода или в больнице от рака? Агорафобия или ипохондрия? Что хуже? Петля вешателя или топор палача?

Кто вообще может выбирать между быстрой и долгой смертью?

Вы знаете, что бы я выбрал. Вероятно, вы бы тоже сделали такой выбор.

Думаю, Арту было умирать тяжелее всех.

* * *

Оказывается, у Женщины есть то, что в ее мире считается чувством юмора. Я впервые это понял, когда Пег сказала мне, что та назвала собаковидную тварь soiceid. Перевод? Розетка.

Эта тварь — сестра Пег. Ей около одиннадцати лет, она родилась без глаз. Одни пустые глазницы. Живет в вечной темноте. Позор семьи Пег. Провела почти десять лет в вольере с енотовидными собаками. Она и ведет себя как собака. Мыслит, как собака.

И поэтому я считаю, что Арту досталась наихудшая участь.

Потому что эта "собака" была злобной.

Я уже рассказывал вам, как она протянула руку и впилась в глаза Арту, может, теперь вы сможете понять природу этого жеста. Я рассказывал вам, как она вцепилась в его гениталии, укусила за конечности, за щеку. Но, по словам Пег, когда они до него добрались, он был еще вполне жив. Он тряс головой, и то, что осталось от его губ, пыталось выговорить слово "нет", но губ у него почти не осталось.

Розетка выцеловала их.

* * *

Поцелуй — это скрытый укус, — сказала Пег. — Так говорил мой отец.

* * *

У него не было щек, не было носа. А Розетка грызла длинную петлю его кишечника.

Женщина положила тело Линды рядом с ним, и левая рука Линды плюхнулась в полость его живота. Затем Женщина вложила нож между его окровавленными зубами. Должно быть, он каким-то образом осознал, что это значит для него, потому что перестал трясти головой и прекратил попытки заговорить. Она направила нож под углом вверх и вонзила его через мягкое небо в мозг.

Для них, как я понял, это милосердие.

* * *

— Почему я? — спросил я у Пег.

Это было гораздо позже. Уже после того, как я увидел, что они сделали с телами.

— Почему они, а не я?

Пег лишь улыбнулась.

— Скоро узнаешь, — сказала она.

* * *

Когда слезы хлещут из глаз, когда горло жжет от кислоты, когда желудок сжимается и разжимается, не поддаваясь контролю, когда собаки лают, кружась вокруг твоей блевотины, перебегая от одной окровавленной туши к другой по поверхности утеса, ты не замечаешь некоторых вещей.

Но вот что я увидел.

Я увидел, как они привязали Линду за лодыжки к смолистой сосне, широко расставив ноги и пригвоздив руки к земле, — обнаженная Х-образная Линда, вырванная из мира, непристойно распятая — Линда, чей рот был открыт, а глаза, казалось, смотрели прямо на меня через разведенный ими костер, обвиняя меня в том, что я жив.

Я увидел, как Женщина приставила нож к правому углу челюсти и сделала глубокий надрез от уха до уха, через шею и гортань, как кровь хлынула потоком, а затем медленно полилась в ведро под головой Линды, которое маленькая голая Дарлин принесла из пещеры позади меня, а Розетка неуверенно причмокивала, как будто уставившись на Пег и словно спрашивая разрешения, и вот тогда меня начало рвать, привлекая внимание трех больших собак — я даже не мог вытереть подбородок, потому что мне связали руки за спиной. И не мог отойти от этой вони, потому что мои лодыжки тоже были связаны.

Я увидел, как Пег и Женщина массируют ее руки и ноги по направлению к туловищу, сжимая и отпуская живот, осушая его, пока кровотечение не замедлилось до струйки, а затем увидел, как Женщина продолжила разрез от челюсти до задней части черепа, рассекая мышцы и связки, обхватив голову Линды и повернув. Я услышал, как голова отделилась от позвоночника. Женщина положила ее на камень и продолжила.

Я не видел, как они начали снимать с Линды кожу. К тому времени, когда я снова поднял глаза, они сделали надрезы на ее плоти, разделив поверхность ее тела на десятки квадратов и прямоугольников, и одной рукой поднимали и снимали кожу, а другой орудовали ножами по соединительной ткани под ней. Вид у них был торжественный, сосредоточенный. Я снова отвернулся и увидел Сэма и Арта по обе стороны от меня и трех собак, терзающих тело Арта. Их морды блестели.

Когда я оглянулся, Пег отделяла длинную полоску плоти от пупка до основания левой груди, а Женщина стояла с другой стороны, снимая грубый кусок плоти с бедра. Розетка сидела на корточках, наблюдая. Дарлин гладила ее по голове и подбрасывала поленья в огонь.

Я думал, что меня больше не вырвет.

* * *

Я пощажу вас и избавлю от остального.

Хотя они меня не пощадили.

Я избавлю вас от потрошения, удаления рук, позвоночника, разрезания пополам и четвертования, удаления ребер. От глубоких надрезов вдоль икр, бедер и крестца.

Когда они закончили, за мерцающим костром, за грудой мяса, которая когда-то была женщиной, которой я восхищался, было совсем темно.

И я оцепенел. Был благодарен за это и в то же время был ошеломлен этим оцепенением.

С тех пор я усвоил, к чему можно привыкнуть.

* * *

Следующим был Сэм. Смолистая сосна едва выдерживала его вес, согнувшись, как печальный старик.

(- Как вы нас сюда затащили? — спросил я — снова, гораздо позже.

Когда понял, что говорить — это единственный способ не сойти с ума.

— Две ходки, — пожала плечами Пег.

— А как ты затащила сюда Сэма?

— Она принесла его. Женщина. Я несла тебя.

— Ты?

— Мы намного сильнее, чем кажемся.)

Потом они принялись за то, что осталось от Арта.

Осталось немного, после Розетки и собак. Женщина, похоже, против них не возражала.

* * *

— Тебе захочется это съесть, — сказала Пег.

Она протягивала мне целый шипящий стейк, нанизанный на палочку.

Я сказал ей, что она не в своем уме. Что я никогда не смогу это съесть.

Она улыбнулась.

— Поначалу я тоже чувствовала отвращение. Но голод не тетка. Я сказала, что тебе захочется это съесть. И рано или поздно ты это съешь.

Я сказал ей, что она отвратительна.

— Я могу рассказать тебе обо всем, что вызывает отвращение, — сказала она.

А потом она это сделала.

* * *

Вначале мне было даже противно на нее смотреть.

Лицо и руки у нее были жирными, и хотя они искупались в море и закутались в шкуры от холодного ночного воздуха, все же на открытых участках их тел были видны мазки и потеки крови, а под ногтями чернела кровь.

Казалось, что в пещере нет такого места, куда бы я мог посмотреть без рвотных позывов. Уж точно не на тех, кто ел у костра у входа в пещеру. Не на второй дымящийся костерок в задней части пещеры, где они сушили полоски мяса над чем-то, похожим на коптильню в вигваме, полоски, которые колыхались на восходящем потоке воздуха от жара. Ни на груды сырого мяса, над которыми уже жужжали мухи, не обращающие внимания на холод, ни на огромную покореженную кастрюлю, наполненную морской водой для засолки того, что они не собирались использовать немедленно.

Казалось, мои друзья повсюду. Они были разбросаны вокруг меня.

Но Пег хотела поговорить. Похоже, ей было необходимо выговориться, и, начав говорить, она уже не могла остановиться.

Поэтому я уставился на свои колени и позволил ей это.

Она рассказала мне о своем отце, ни разу не назвав этого человека по имени, он всегда просто ее отец — и о том, что он сделал с Женщиной, Пег и остальными членами ее семьи. Как он схватил Женщину, когда она была ранена и "выбыла из игры", как выразилась Пег, и приковал ее в погребе якобы для того, чтобы "цивилизовать", но на самом деле для того, чтобы пытать и сексуально домогаться. Склонность к этому он передал своему сыну, который поступал точно так же.

Как он насиловал Пег каждую ночь, и она забеременела Адамом, который сейчас сидел на корточках на земляном полу пещеры вместе с младшей сестрой Пег, Дарлин и лепил фигурки из грязи. Как он заставил ее скрывать беременность, на что ее мать с готовностью согласилась.

Как он запер Розетку в собачьем вольере почти на десять лет.

* * *

Я почти ничего не сказал. Я искал способ разыграть ее. Какой-то намек на сочувствие или симпатию, который мог бы заставить ее освободить меня. Я сразу понял, что она моя единственная надежда. Но я не мог понять ее. Что, черт возьми, она здесь делала?

Стоит поглядеть на Женщину — и становится видно, что она очень опытна в этом деле. Шрамы, длинная крепкая мускулатура. Суровое лицо. Настороженные глаза. А еще этот странный гортанный язык. Я не слышал от нее ни слова по-английски, хотя позже она сказала на нем пару слов. Все это вместе взятое делало ее совершенно другой. Как будто она была новым видом человека.

Или очень древним. Доисторическим.

А вот Пег — совсем другое дело. Я видел, как она убивает, как разделывает моих друзей, и все это не моргнув глазом. Но я также видел, как она с улыбкой наклонялась, чтобы принять поцелуй и объятия от своей младшей сестры. Я видел, как она брала на руки малыша Адама и подбрасывала его вверх-вниз, пока он не захихикал и не замахал руками от восторга — совсем как любая мать.

Она разговаривала со мной вежливо. Она не сделала мне ничего плохого. Трудно было поверить, что она сама бросила свой народ, чтобы оказаться здесь, в этом месте.

Это была единственная карта, которую я мог открыть. Поэтому я спросил ее:

— Почему?

— Посмотри на нее, — сказала она. — Посмотри внимательно. Она великолепна. Она единственная в своем роде. Она свободна. Свободна быть самой собой в меру своего разумения. Свободна от всех ограничений. Ты не поверишь, но она может быть очень доброй. Когда захочет. И это главное. Когда она этого хочет. Для нее нет никакого фальшивого цивилизованного кодекса правил, которому нужно следовать. Никакой фальшивой вежливости, никаких уверток. Никакой лжи. Не думаю, что она вообще умеет лгать. В ней есть смелость, преданность, щедрость и сила. Она — та женщина, которой я хочу стать.

— Я никогда не знала об этом до той ночи, когда отец убил мою учительницу, которая пришла в наш дом только для того, чтобы открыто поговорить с моими родителями о моей беременности. Моя учительница обладала многими теми же качествами. Смелостью, преданностью, щедростью. Чего у нее не было, так это силы.

Я хотел сказать, что эта женщина убивает людей. Черт побери, она разделывает их и ест!

Однако у меня хватило ума закрыть рот.

* * *

— Меня будут искать, — сказал я.

Пег кивнула, обгладывая косточку.

— Тебя уже ищут, — сказала она. — Мы видели их два дня назад. Полдюжины полицейских на пляже в полутора милях отсюда. Где-то около полудня. Впрочем, они вскоре прекратят поиски.

— С чего ты это взяла?

— Я знаю здешние течения. Одежда твоих друзей и твои сценарии сейчас в пяти-шести милях отсюда, скорее всего, на большой глубине. А сам пляж? Песок не выдает многих тайн. Ты уверен, что не хочешь поесть?

* * *

Я морил себя голодом три дня.

Они давали мне пить, когда я просил, но это было все, за исключением того, что предлагали мне мясо, от которого я отказывался, и которое продолжало выворачивать мой желудок каждый раз, когда я видел его или чувствовал запах готовящегося блюда. Воду в основном приносила Дарлин.

Но она никогда не заговаривала со мной и не отвечала на мои вопросы.

Я знал, что она умеет говорить. Она разговаривала с Пег и со своим маленьким племянником. Даже с Женщиной на ее родном языке.

Я спросил Пег, почему она не хочет со мной разговаривать.

— Потому что ты мужчина, — сказала она. — Она может не показывать этого, но ты ее пугаешь, она в тебе не уверена. Она очень испугалась в ту ночь, когда я освободила Женщину. В ту ночь, когда мы убежали через лес. В ту ночь, когда мой отец и брат натравили Розетку и собак на мою учительницу. И она знает, кто виноват во всем этом страхе, потому что я ей рассказала. Ее отец и старший брат.

— Я пугаю ее? А Женщина — нет? Меня она точно напугала.

— Женщину она никогда не боялась. Она даже ее язык выучила всего за год. У нее это получилось намного лучше, чем у меня. Дети просто быстрее все схватывают, я думаю.

* * *

Прошло три дня, а я все еще ничего не ел. Ночью третьего дня ноющая боль в животе переросла в постоянное ощущение давления, как будто кто-то навалил мне на живот тяжелые камни. Я чувствовал слабость и головокружение. Я едва мог заснуть. В пещере было тепло весь день и далеко за полночь, но меня била неудержимая дрожь. Температура у меня, должно быть, упала ниже нормы градусов на десять. А потом, сам не знаю, когда и почему, я обнаружил, что с жадностью наблюдаю, как запасы провизии медленно уменьшаются. Уже почти ничего не осталось из того, что они закоптили и засолили.

Еда исчезала. А мне нужно было поесть.

Каждый день Пег, Дарлин и Женщина отправлялись порыться на местной свалке, и чтобы я не мог убежать, оставляли Розетку и собак, Агнес, Джорджа и Лили, и возвращались с тем, что могло пригодиться им, но было совершенно бесполезно для меня — с грязным рюкзаком, со сломанной ножовкой, с заляпанной цементом тачкой, с бутылками, с банками, с обувью, с игрушкой для Дарлин, с чьей-то старой детской одеждой, с парой книг для Пег.

Но они никогда не искали еду, а это было именно то, в чем я нуждался. Море было совсем рядом. Я слышал его весь день. Оно не давало мне покоя. Море изобиловало едой — такой, которую я мог есть. Я умолял Пег о рыбе, морском еже, водорослях. О чем угодно.

— Ты будешь это есть, когда проголодаешься, — сказала она.

* * *

И, в конце концов, утром четвертого дня, я это сделал.

Съел одну полоску копченого мяса. А потом еще одну. И еще.

И удержался от рвоты.

Я думал о кораблекрушениях и баркасах, брошенных на произвол судьбы, о группе Доннера[172] и выживших в авиакатастрофе в Андах[173]. Я делал это, чтобы выжить. Я не хотел умирать. В тот вечер, когда жарили стейки из соленой вырезки, я съел и их. Они были жесткими и жилистыми.

Я их проглотил, не разжевывая. А потом облизал пальцы.

Я сделал обоснованное предположение. И мысленно поблагодарил Сэма.

* * *

Было понятно, что они меня сломали. На следующий день они вернулись в пещеру с плетеной корзинкой, полной моллюсков, и картонной коробкой, на дне которой копошилось около дюжины крупных крабов с синими клешнями. Они сварили все это на ужин.

Освободили мне руки, и мы устроили старый добрый пир из морепродуктов Новой Англии.

Правда, без топленого масла.

Но после этого снова перешли на соленое или копченое мясо.

* * *

— Почему я? — спросил я ее. — Почему они, а не я?

Пег лишь улыбнулась.

— Скоро узнаешь, — сказала она.

* * *

Вы должны понять, что я постоянно чувствовал на себе их взгляды. Не только Женщины и Пег, но и Дарлин с маленьким Адамом. Я даже чувствовал, как Розетка наблюдает за мной — нюхает воздух вокруг меня, наклоняет голову, прислушиваясь, не сделаю ли я хоть малейшее движение.

И, наблюдая, как истощаются наши запасы продовольствия, я начал задумываться. Серьезно задумываться.

Был ли я их резервным запасом? Или просто запасом?

Почему меня оставили в живых?

Это пугало меня до чертиков и делало параноиком. Каждый раз, когда кто-то из них приближался ко мне, я думал: Вот оно, вот оно, вот он, нож. Это также заставляло меня злиться. Страх и гнев, как мне кажется, — родные братья. Но я не собирался этого показывать. Если они намеревались убить меня, любое проявление гнева лишь ускорит неизбежное. Тем временем я все еще был жив. А раз жив, — значит, есть шанс на свободу.

Но я должен был знать или хотя бы получить хоть какой-то намек. Что-нибудь, что я мог бы правильно истолковать.

Пег ничего не ответила. Поэтому я решил пойти к главе клана. Я спрошу у Женщины.

* * *

Привлечь ее внимание было совсем не сложно. Я уже завладел ее вниманием. Она не упускала из виду ничего, что происходило в пещере. Она была похожа на какое-то постоянно готовое к неожиданностям животное, ее глаза метались повсюду, чувства у нее были обострены, думаю, даже когда она спала.

Слушая, как говорят Пег и Дарлин, я решил, что знаю, как ее называть.

— Be-an, — сказал я.

Женщина.

Я показал жестом и изобразил на лице просьбу. Подойдите, пожалуйста.

Она сидела на камне возле круга для костра и заостряла тонкий восьмидюймовый кусок кости. Кости в пещере были повсюду, сложенные по длине и размеру. Можно было подумать, что они жили здесь месяцами, а не, как сказала мне Пег, всего пару недель. Некоторые из костей были человеческими, это я знал не понаслышке. Большинство — нет.

Но здесь были не только кости моих друзей.

Она встала, положила нож рядом с собой и медленно подошла. Ей стало любопытно. Она присела на корточки рядом со мной и покатала осколок кости между большим и указательным пальцами.

С тех пор, как я начал есть, они стали связывать мне руки спереди, а не сзади, и поднимали их надо мной, привязывая к головке кирки, которую они вбивали в скалу, когда выходили из пещеры или ложились спать. Но теперь они покоились у меня на коленях. Так что я указал на свою грудь и сказал:

— Я.

Она кивнула.

— Я. Да.

Это был первые английские слова, которые я от нее услышал.

Я вонзил невидимый нож себе в живот и потянул его вверх. Имитация потрошения.

— Убить меня? Да?

Она улыбнулась. У Пег была приятная улыбка. А у Женщины — нет.

— Нет, — сказала она.

Я вздохнул от облегчения. Я ей поверил. Поверил бы, даже если бы Пег не сказала мне, что она не умеет лгать. Но я все равно не мог понять.

— Тогда что? — спросил я.

Женщина встала и пожала плечами. На мгновение оглядела меня с ног до головы. Мою грязную одежду. Мои немытые руки в черных пятнах.

А затем вернулась к своему занятию.

* * *

— Что ты читаешь? — спросил я.

Было поздно, огонь костра едва мерцал, и мы с Пег были единственными, кто не спал.

Она держала в руках старую грязную книгу с оторванной обложкой.

— Роман "Сиддхартха", — сказала она. — Германа Гессе. Ты его читал?

— Да. Еще в колледже.

— Мне нравится. "Я могу думать. Я могу поститься. Я могу ждать". Мне это нравится. Мне это очень нравится.

* * *

Утром седьмого дня я проснулся от разговора на повышенных тонах. Они спорили. Пег и Женщина. Кружили вокруг потухшего костра, как пара борцов, собирающихся сойтись в схватке, показывали пальцами друг на друга и трясли головами, дико жестикулируя. В то время как собаки и Розетка забились в угол, а Дарлин наблюдала за происходящим с безмятежным интересом.

Сначала я не понимал, о чем, черт возьми, идет речь. Не считая редких "нет, нет, нет!" от Пег, они говорили на языке Женщины. Но Пег вела себя очень странно, насколько я мог судить, совершенно не характерно для нее.

Она была… раздражительной. Говорила с недовольной гримасой на лице. В какой-то момент даже топнула ногой, как подросток, кем, как я догадываюсь, она и была. Хотя об этом трудно было догадаться. Со мной, по крайней мере, она всегда вела себя по-взрослому, совсем не по годам.

Но сейчас это была девчонка, закатившая небольшую истерику.

Ее голос повысился на октаву.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, что спор идет обо мне. Несмотря на взгляды в мою сторону. И это совершенно сбило меня с толку. Я не мог понять, почему так происходит. Какое я имею к этому отношение? Я здесь всего лишь пленник.

Но когда Женщина указала на меня и прокричала: tu dheanamh! — сомнений не осталось. Речь действительно шла обо мне.

Пег выглядела совершенно убитой. Как будто Женщина вонзила в нее нож. Ее лицо исказилось. На мгновение мне показалось, что она вот-вот заплачет. Затем она повернулась и выбежала из пещеры.

Женщина — теперь она была спокойна, буря прошла так же быстро, как порыв ветра, — просто посмотрела на меня и кивнула.

* * *

Мы спускались по удаленной от моря стороне утеса. По тропинке, проходящей через невысокий кустарник.

— Tu dheanamh, — спросил я. — Что это значит?

— Сделай это сама, — сказала она. — Это был приказ.

К ней полностью вернулось самообладание.

— Что сделай?

— Скоро ты об этом узнаешь.

* * *

Примерно через час, когда Пег вернулась, ссоры как будто и не было. Между Пег, Женщиной и Дарлин состоялся короткий разговор, а затем все они стали надевать одежду, которую собрали на свалке или стащили с бельевых веревок, и делали они это в полном молчании, а Розетка и собаки сидели в нетерпении и ждали.

Затем Пег подошла ко мне.

— Пойдем, — сказала она. — Тебе надо вымыться.

— Мы выходим наружу? — спросил я.

— Да. Вставай.

— И куда пойдем?

— Здесь есть ручей. С заводью. Ты собираешься создавать нам проблемы? Нам, что, тебя нести?

Она развязала мне ноги.

— Нет. Черт возьми, нет.

Я не мылся целую неделю. Вы не представляете, как сильно скучаешь по ежедневному душу, когда лишишься его. От меня пахло хуже, чем от собак, которые хотя бы изредка плавали в море.

Женщина была уже одета и ждала у входа в пещеру. В шорты и простую черную футболку. На футболке Пег спереди было написано: МУЗЕЙ МОРСКОГО ПОРТА МИСТИК, а у Дарлин спереди: ПИСАТЕЛЬСКИЙ СЕМИНАР "ОДИССЕЯ" 2009, а сзади — ШЕСТНАДЦАТЬ СТРАННЫХ ЛЯГУШЕК В СТРАННОМ САДУ.

Оставалось только гадать, где они все это раздобыли.

Мы поднимались в гору по дорожке из сланца и гравия к вершине утеса, которая, в свою очередь, вела к другой тропинке, спускавшейся вниз через кустарник и высокую траву, а собаки и Розетка шли впереди. Я шел, щурясь от непривычного солнечного света, Пег шла позади Дарлин, неся маленького Адама, а Женщина — за мной.

Я не собирался бежать по целому ряду причин. Во-первых, они знали эту местность гораздо лучше меня, а во-вторых, я не слишком крепко держался на ногах после недели, когда почти не пользовался ими. Наконец, и Пег, и Женщины носили пояса. И в каждом из этих поясов был очень острый нож.

Я услышал шум ручья задолго до того, как увидел его. Свежий звук. Чистый звук. Сильно отличается от постоянного плеска и грохота прибоя. Как будто море было каким-то образом сдержано, статично, билось о земляную стену, в то время как ручей бежал свободно.

— Мы можем остановиться на минутку? — спросил я. — Не возражаете?

— Почему?

— Э-э-э, надо слить воду.

Пег мгновение смотрела на меня, а потом рассмеялась.

— Тебе нужно пописать. Конечно же, иди. Но не отходи слишком далеко.

Она крикнула что-то на их языке, и Розетка повернулась, и собаки повернулись и ждали, пока я, спотыкаясь, отошел в ближние кусты и позволил себе, как говаривал мой дядя, освежающую паузу. Это было очень приятно, после недели ссанья и сранья в щербатую фарфоровую миску. Если не считать того, что у меня были связаны руки, это было почти нормально.

— Зачем тебе одежда? — просил я, когда мы снова двинулись в путь. — Ты ведь обычно ходишь без нее, верно?

— Просто маленькая предосторожность. Как мы выглядим издалека? Одетые, я имею в виду. Семья вышла прогуляться по лесу, вот и все.

— Но если кто-то подойдет поближе…

— Если кто-то подойдет поближе, это его проблема.

Она ужасно уверена в себе, — подумал я. — Здесь могут быть охотники. Люди с оружием. Я спросил ее об оружии.

— Мы им пользовались, — сказала она. — Женщина умеет стрелять из чего угодно, включая дробовик или винтовку. Но они ужасно шумные. И еще есть проблема с боеприпасами. Мы же не можем просто заявиться в оружейный магазин и попросить коробку патронов двенадцатого калибра, не так ли?

— Ты бы могла.

Она улыбнулась.

— У меня нет документов. Больше нет.

— И охотники вас не беспокоят?

— Мой отец был охотником. Она убила его. Сказала, что его кишки были разбросаны по всему сараю.

* * *

— Раздевайся, — сказала она.

К тому времени я был более чем готов это сделать. Утро выдалось жаркое, и одежда прилипла ко мне, как грязная, вонючая клейкая лента.

Собаки и Розетка вошли в воду первыми, но заводь была широкой и глубокой под каскадом воды из ручья наверху, и всем нам хватило места. Собаки не стали задерживаться — просто поплавали кругами, а потом помчались вверх по камням, отряхиваясь, чтобы понежиться на солнышке.

Однако Розетке вода понравилась, и некоторое время мы были в воде впятером, а маленький Адам радостно плескался у берега. Поначалу вода была очень холодной, но было так чудесно, когда она медленно текла по моей коже и падала на гранитные скалы внизу, а через некоторое время к холоду привыкаешь. Пег передала мне наполовину использованный кусок грубого мыла и наблюдала, как я мыл волосы, лицо и руки, а затем, отвернувшись от нее в тщетной попытке проявить скромность, которая, как я уже тогда понимал, была нелепой, — все остальное.

Я вернул ей мыло, когда закончил, и просто покачивался на воде, наслаждаясь ощущениями.

Однако вот что меня поразило. Отмытая до блеска, Пег выглядела почти другим человеком. Как обычная молодая девушка. И очень симпатичная. Не то чтобы я впервые обратил на это внимание. В пещере она почти всегда была такой же обнаженной, как и сейчас. Ее тело было стройным и подтянутым, особенно попка и бедра. Грудь небольшая, с длинными острыми сосками, волосы на лобке светло-коричневые, почти светлые, в отличие от длинных, гораздо более темных волос на голове, которые сейчас блестели на солнце.

Как я уже сказал, я замечал это и раньше. Конечно, замечал. Я же мужчина. Точно так же я замечал гибкое сильное тело Женщины. Но впервые я не испытывал смешанных чувств по этому поводу. Я впервые не воспринимал ее как какую-то образованную дикарку.

Она быстро и эффективно справилась со своими делами, а затем бросила кусок мыла Женщине, которая ловко поймала его, понюхала и скорчила гримасу. Это рассмешило их обеих.

Значит, она умеет смеяться, — подумал я. — Женщина умеет смеяться.

Когда она закончила — очень поверхностная работа по сравнению с моей и Пег, — можно было сказать, что ей не очень-то нравится этим заниматься, — Женщина передала мыло Дарлин, которая подошла к Розетке, плескавшейся рядом, и вымыла сначала ее, а потом себя. Розетке, похоже, это понравилось. Затем Дарлин намылила Адама, который тут же заплакал. Но это ее не смутило.

— Хватит, — сказала Женщина, когда Дарлин закончила, и хлопнула в ладоши.

Ее лицо снова стало серьезным и суровым. Мы послушались.

Выбравшись из заводи, я повернулся к Пег.

— Можно мне постирать одежду? От нее воняет.

— Почему бы и нет, — сказала она.

Она что-то сказала Женщине, та пожала плечами, затем что-то сказала Дарлин, и Дарлин протянула мне мыло. Потом они все сидели и смотрели, как я у кромки воды намыливаю и прополаскиваю рубашку, брюки, трусы и носки, отжимая их как можно сильнее и снова надеваю. Когда я закончил, солнце уже стояло высоко.

Это было лучшее из того, что я пережил за неделю. Я снова почувствовал себя человеком.

Но это продолжалось недолго.

* * *

— Руки за спину, — сказала она.

— Почему?

— Просто сделай это.

Она только что развязала их, и я удивился. Потом понял. Она собиралась снова их связать. Мне это не понравилось.

— Не понимаю. Я ведь ничего не сделал. Я же ем…

— Просто сделай это, Дональд.

Всякий раз, когда она называла меня по имени, я понимал, что это серьезно. Я снова лежал на ложе из молодых побегов, прислонившись к стене пещеры. Ноги снова были связаны. Мое маленькое путешествие на природу осталось лишь воспоминанием. Мечтой о свободе. О чем-то, приближающемся к нормальной жизни.

Мы поели. На этот раз собаку. Бог знает, где Женщина ее взяла. Украла или поймала. Я узнал, что по всему лесу расставлены ловушки. Ловушки на кроликов, белок и более крупную дичь. Но я узнаю собаку, снята с нее шкура или нет. Эта была размером с лабрадора. Агнес, Джордж и Лили все еще стояли у окровавленной туши. Значит, собаки тоже были каннибалами.

Я сделал так, как она сказала.

Я осознавал, что остальные — Женщина, Дарлин и даже Адам у нее на коленях — все с интересом наблюдают за мной. Наблюдают за нами. Молча, сидя у костра. Розетка дремала у ног Женщины.

Закончив, Пег присела на корточки, посмотрела на меня и вздохнула. Посмотрела через плечо на Женщину, которая просто глядела на нас, не мигая, а затем снова на меня.

— Что? — спросил я.

Она расстегнула молнию на моих брюках, стянула трусы и вытащила член своими длинными тонкими пальцами.

Сначала я был слишком ошеломлен, чтобы что-то сказать.

Она начала дрочить мой член обеими руками. Вверх-вниз и из стороны в сторону. Я понял, что она смазала руки.

— Зачем… зачем ты это делаешь? — спросил я.

Она улыбнулась. Это была нехорошая улыбка.

— Разве тебе это не нравится?

— Я…

— У меня овуляция, — сказала она. — У тебя будет ребенок. Надеюсь, мальчик. Адаму нужен братик. Нам нужны мужчины. Ты спрашивал, почему я? Вот почему.

Я взглянул на Женщину, на Дарлин и Адама.

— Это безумие. Ничего не получится, — сказал я. — Только не на виду у них.

— Получится, — сказала она. — Меня научил этому отец.

Это заняло некоторое время, но она была права.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как они втроем наблюдают за мной, и открыл их только тогда, когда она оседлала меня, и даже тогда смотрел только на нее — на ее жесткий сосредоточенный взгляд и открытый рот, на чистые длинные волосы, на пот, блестевший на ее груди и животе, на напряженные мышцы ее рук и бедер.

С актрисами я не занимался сексом. И к себе не прикасался, наверное, месяц.

Когда я кончил, у меня перехватило дыхание.

* * *

Еще дважды за ночь.

Утром, перед самым рассветом, она снова пришла ко мне. Остальные спали. Я слышал храп Женщины. Даже в тусклом сером свете я увидел выражение отвращения на ее лице, когда она коснулась меня рукой. Дело было не во мне и даже не в ней, если разобраться. Это было из-за полутора дней способности к зачатию.

— Тебе действительно не нравится это делать, так ведь? — спросил я.

— А ты бы стал это делать? Будучи на моем месте? Ты же знаешь мою чертову историю.

— Развяжи меня. Развяжи руки и ноги. Я не буду пытаться бежать. Клянусь.

— С чего бы это?

— Позволь мне кое-что попробовать. Хотя бы раз.

Я хотел использовать ее в своих целях, и, возможно, она это сознавала. Но часть меня искренне хотела сделать это с ней.

— Я так не думаю, — сказала она.

— Развяжи меня. Дай мне раздеться. Твой отец раздевался? Он этого не делал, правда?

Судя по тому, что она мне рассказала, он бы не осмелился, этот больной ублюдок. Не тогда, когда Дарлин спала на соседней кровати рядом с ними. И не с женой в соседней комнате.

— Нет, — сказала она.

— Хорошо. Тогда позволь мне прикоснуться к тебе.

— Он прикасался ко мне.

— Не так. Не в том смысле, о котором ты думаешь. Разреши мне попробовать. Что ты теряешь, Пег?

Несколько мгновений она просто сидела и думала. О чем именно она думала, я никогда не узнаю. Но потом она приняла решение, протянула руку и развязала веревку вокруг моих ног. Я наклонился вперед, чтобы она могла освободить и мои запястья.

— Спасибо, — сказал я.

— И что теперь? — спросила она.

— Иди сюда. Ложись рядом со мной.

Я протянул руки. Она заколебалась. Покачала головой.

— Даже не знаю, — сказала она.

Я ждал. Она медленно опустилась рядом. Ее голова прижалась к моей груди. Ее руки сжались в кулаки, под подбородком.

— Расслабься, — сказал я ей и просто держал ее некоторое время, пока, наконец, ее руки не расслабились, и я не почувствовал, как ее сердцебиение и дыхание вернулись к тому, что не было похоже на трепетание пойманных птиц на моей груди.

Я поцеловал ее в макушку, в лоб.

— Не делай этого, — сказала она. — Он так делал.

— Скажи мне кое-что, — попросил я. — Ты всегда была одета, когда он приходил к тебе ночью?

— Да, я всегда была в пижаме.

— Значит, так он никогда не делал?

Я скользил по ее телу и целовал обнаженное плечо, ключицу, верхнюю часть груди. Я действовал медленно и нежно. Я все еще чувствовал, как она напряжена. Я спустился ниже груди и стал целовать ее бока, талию, живот до пупка.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Занимаюсь с тобой любовью.

— Занимаешься любовью?

— Совершенно верно. У тебя с этим проблемы?

Она рассмеялась.

— Так ты теперь мой любовник?

— Совершенно верно.

— Ты — осел.

— Верно. Я твой любовник, и я осел. Иди сюда.

Я крепче прижал ее к себе. Она не сопротивлялась. Через мгновение я почувствовал, как ее руки легли мне на спину. Они не двигались, но они были там.

Я медленно двинулся вверх от пупка к груди и прижался к ней щекой. Я чувствовал, как сосок напрягается и приподнимается под ней. Я повернул голову и поцеловал его, и поцеловал снова. Затем взял сосок в рот.

— О, — сказала она.

Тихий звук удивления. Я провел по нему языком, а затем нежно зубами, и ее руки начали двигаться по моей спине и плечам, вниз по талии к щели между ягодиц. Она исследовала меня. Я никогда не занимался любовью с девственницей, но сейчас именно это я чувствовал. А что чувствовала она, прикасаясь ко мне? Как будто я для нее совершенно новый человек.

И это придавало мне смелости.

Я опустился на нее и раздвинул ее бедра. Я не уверен, что сначала она поняла, что я задумал, но потом поняла.

— Подожди! — сказала она, но я не стал ждать.

Я зарылся в нее лицом. Раздвинул языком губы ее пизды, мгновенно нашел клитор, начал водить языком по кругу, услышал ее стон, и почувствовал, как она положила руки мне на голову, отталкивая меня, но ее сердце воспротивилось этому, она была сильной и могла бы запросто меня оттолкнуть, но вместо этого она сдалась, положила руки мне на затылок, и вскоре застонала и начала выгибаться. Я крепко сжал ее попку руками и, наконец, почувствовал, как она кончила, вздрогнула и дернулась в последний раз, и когда я отстранился и скользнул членом в нее, мое лицо было омыто ею, а ее пизда была гладкой и теплой, как никогда раньше.

Когда я скатился с нее и лег рядом, я услышал что-то вроде пощелкивания, доносящегося со стороны костра. Я оглянулся. Женщина была вполне проснувшейся и строгала еще один кусок совершенно белой кости.

Наблюдая за нами.

* * *

Пег больше не приходила ко мне после того утра. Ее овуляция закончилась.

На самом деле, она почти не разговаривала со мной в течение следующего дня. Казалось, то, что произошло между нами, смущало ее, и, возможно, так оно и было. Или, возможно, она тоже знала, что Женщина наблюдала за нами.

Следующие две недели мы питались плодами земли, ручья и моря. Тушеное нежирное мясо бобра. Кролик. Енот, засоленный накануне, пропаренный и обжаренный. Форель из ручья. Крабы, моллюски и мидии. Черника, ежевика. Вареные одуванчики, папоротник, амарант, рогоз, дикий лук. Сваренные в соленой воде желуди. Водяные лилии и морские водоросли. Они нашли яблоневый сад. Поэтому мы ели много яблок. Мы никогда не были голодными.

Когда Пег снова начала со мной разговаривать, я спросил ее:

— Почему же тогда, при таком изобилии, вы охотитесь на людей?

— Однажды Женщина пыталась мне это объяснить, — сказала она. — Она сказала что-то вроде: "лучшая еда понимает свою смерть, свою жертву. И чем глубже это понимание, тем больше оно поддерживает живых". Она сказала, что все живое понимает тленность жизни, вплоть до мельчайшего насекомого, мельчайшего цветка. Что это всего лишь вопрос понимания. И именно поэтому мы едим плоть своих сородичей. Как никакие другие существа, мы обладаем пониманием.

— То есть ты хочешь сказать, что это духовное. Духовное понятие.

Она пожала плечами.

— Бог с ним. Не знаю, может быть. Может, и так.

* * *

Однажды они ушли поздно вечером, оставив меня наедине с Дарлин, собаками и маленьким Адамом. Они спали. А я не мог уснуть. Мысль о том, что если я смогу освободиться от этих веревок, от этой кирки над головой и тихонько, на цыпочках выбраться отсюда, не давала мне уснуть. Как и много ночей назад.

Но это было невозможно. Собаки были рядом. Они реагировали на малейшее движение. И именно собаки, навострившие уши, предупредили меня об их возвращении. Задолго до того, как я услышал приглушенные крики.

Это была женщина или молодая девушка. В тот момент я не мог точно сказать, кто именно, но судя по тону ее голоса, был уверен, что девушка. И позже узнал, что был прав. Подросток. Ее схватили на обочине, когда сломалась ее машина.

В тот вечер ей очень не повезло.

Но я мог представить ее. Подвешенную на сосне, как Линда. Молящую о пощаде. Кричащую от страха. Обнаженную и распятую вверх ногами в мерцающем свете костра.

Как никакие другие существа, мы обладаем пониманием.

А затем наступила внезапная тишина.

В этой тишине я представил резкое движение лезвия по ее горлу, кровь, хлынувшую в ведро и текущую по рукам Женщины или Пег, поперечные надрезы на ее ее плоти, осторожное отслаивание этой плоти, разрезание сухожилий, связок, соединительных тканей, хруст кости, скрежет ножа. Я представил себе отрубленную голову, неподвижные глаза, открытый в удивлении рот.

Я почти отчетливо слышал ее последние мысли в своем сознании. Неужели это происходит со мной? Со мной? Возможно ли это?

* * *

Они разожгли костер и пополнили наши запасы.

Свежая кровь пахнет железом или медью, и сейчас в пещере пахло именно так. Железом и дымом.

Они тоже так пахли.

Поэтому, когда Женщина присела на корточки рядом со мной и поставила передо мной чашу с кровью, меня чуть не стошнило от ее близости. Ее руки и предплечья были измазаны кровью, капли крови застыли на лице, груди, животе и ногах.

Она улыбнулась мне. Ее зубы не вызывали восхищения.

А затем она сделала то же самое, что и Пег, правда, гораздо грубее и с гораздо большим желанием. Протянула руку и освободила мой член от брюк и трусов. Я покачал головой.

— Нет, — сказал я. — Ни за что. Ни за что на свете.

Пег разжигала костер у входа в пещеру и улыбалась.

— Сейчас ее время, — сказала она. — Наслаждайся.

Женщина окунула руку в чашу и начала гладить член, скользкий от свежей крови.

— Пожалуйста, — сказал я. — Не делай этого.

Она снова окунула руку. Теперь он весь в крови.

Я попытался прогнать это усилием воли. Заставить член не вставать. Но она была экспертом в этом деле. Кончиками пальцев поглаживала головку, делая полукруговые движения, затем снова поглаживала. Окунала руку и гладила. И понимала, когда я вот-вот кончу.

Когда она поняла, что я готов, она оседлала меня спиной ко мне, и я видел, как в тени пульсируют мышцы ее плеч, спины и бедер, а затем я кончил и разозлился на то, что меня заставили кончить, и стал колотить ее, пытаясь причинить ей боль, разорвать ее, — но она отвечала на каждый мой удар с силой, равной моей собственной, так что больно было только мне, моим бедрам и ляжкам, а задница терлась о ложе.

Я пытался насиловать, но меня самого насиловали.

— Будь ты проклята, — крикнул я.

Она немного посидела на мне. Я дышал так, словно пробежал четыре мили. Ее дыхание было медленным и ровным. Она слезла с меня и, ни разу не оглянувшись, подошла, чтобы помочь Пег подбросить дров в костер.

* * *

Во второй раз, уже ночью, она освободила мои руки и, как только я возбудился, встала на четвереньки, преподнося мне попку и пизду.

— Нет, — сказал я. — Нет.

Она повернулась, посмотрела на меня и зарычала:

— Tu dheanamh.

Я знал, что это значит. Ты сделаешь это.

И я сделал.

И утром на виду у всех сделал это снова.

* * *

До меня дошло, кем я стал. До чего опустился. Мной владели. Я был их собственностью. Домашним скотом.

Коровой. Дойной коровой.

* * *

Я не мог сдержать негодование и не мог его скрыть. Как бы иррационально это ни выглядело в сложившихся обстоятельствах, я чувствовал, что Пег меня предала.

— Кто следующий, Пег? — просил я. — Розетка? Дарлин?

— Не будь смешным, — сказала она. — У Дарлин еще не начались месячные. Глупыш.

* * *

— Мы переезжаем.

С первыми лучами солнца в пещере царило оживление: Женщина, Пег и Дарлин, одетые в джинсы и футболки, набивали старые рюкзаки одеждой, кастрюлями, сковородками и игрушками для Адама, загружали тачку и ржавую, когда-то красную грузовую тележку инструментами и оружием, в то время как собаки и Розетка нетерпеливо кружили вокруг них.

— Почему? — спросил я у Пег. — Куда?

— Мы захватили здесь четырех человек. Пятерых, если считать тебя. И одного неподалеку перед тобой. Мы взяли за правило не задерживаться надолго на одном месте. Пропажу людей обнаружат. В четырех или пяти милях от того места, где мы плавали, есть одно место выше по течению ручья и вдали от моря. Кто-то построил там охотничью хижину много лет назад, но сейчас там все заболочено. Место заброшено.

Она кивнула в сторону Женщины.

— Она нашла его на прошлой неделе, и я вчера его осмотрела. На первое время сойдет.

— Оно на болоте? — спросил я.

Я думал о комарах, змеях. У меня и так было достаточно страданий.

— На краю болота. Увидишь.

Когда они были готовы, Женщина развязала мне ноги и узел на кирке. Выдернула кирку из скалы и бросила в тачку.

— К болоту, — сказала она. — Двигай.

У нее на поясе, рядом с двумя острыми осколками кости, которые она заостряла на моих глазах, поблескивал в утреннем свете большой нож. Я не собирался с ней спорить.

* * *

Наша колонна двигалась к ручью в том же порядке — впереди Розетка и собаки, затем Дарлин и Адам, за ними Пег, я и Женщина замыкающей. Дойдя до ручья, мы пошли по узкой тропинке, которая вилась вдоль его западной границы. Большую часть ручья почти не было видно, за исключением нескольких проблесков сквозь деревья, но его было слышно всю дорогу, и этого было достаточно, чтобы я начал мечтать о хорошей холодной ванне. Хотелось избавиться от запаха крови и древесного дыма, которые сопровождали меня, как ядовитое облако.

Пег, казалось, прочитала мои мысли.

— Искупаемся, как только будем на месте, — сказала она.

Когда мы добрались до хижины, солнце стояло уже высоко. Розетка и енотовидные собаки тяжело дышали. Все остальные были мокрыми от пота. Если мы воняли раньше, то теперь от нас просто разило. Я представил, как олени, кролики, белки, все животные в лесу бегут куда угодно, только не в нашу сторону.

Хижина одиноко стояла в глуши. С одной стороны от нее протекал неглубокий и чистый ручей. С другой, вытекая из того, что когда-то было входной дверью, ручей превращался в болото глубиной в два-три дюйма и тянулся через лес, рогоз и болотную траву, насколько хватало глаз. Через эту мерзкую жижу мы с трудом добрались до хижины, крепко сложенной из обтесанных бревен, но пористой на ощупь, которой, должно быть, было больше ста лет.

Окна и дверной проем были открыты для стихии, но крыша осталась нетронутой. Прочные балки, обтесанные вручную. Если бы кто-нибудь потрудился осушить болото лет пятьдесят назад, могло бы получиться неплохое местечко. И комаров бы поубавилось.

Я прихлопывал их как сумасшедший.

— "Лесная дурь", — сказала Пег. — Искупаемся и намажемся. Отпугивает всю эту дрянь. Комаров, черных мух, оленьих мух. Думаешь, комары — это ужасно? Мухи — вот сущий ад. Кусают до крови. Она сама готовит эту мазь. Из сосновой смолы, камфары, лимонного сорго и еще кучи всего.

Они нарезали сосновых веток и подмели все вокруг. Мышиный помет и кроличьи экскременты. Жуков. Высохшие трупики кузнечиков. Небольшую колонию красных муравьев, поедавших воробья со сломанной шеей в узком каменном камине.

Я помог им расстелить постельные принадлежности. Собаки ушли за чем-то — мы слышали их лай выше по течению, — а Розетка плюхнулась на землю, сопя и глубоко вздыхая. Несмотря на то, что она обладала удивительным чутьем — безглазая, она каким-то образом умудрялась обходить любые камни и деревья на своем пути, — она все равно была слишком медлительной, чтобы присоединиться к ним.

* * *

Час спустя мы уже лежали голышом в ручье. В отличие от места, расположенного ниже по течению, здесь не было глубоких заводей. В лучшем случае до галечного дна оставалось всего пять дюймов воды, так что приходилось либо садиться, либо становиться на колени, пользоваться мылом и ополаскиваться.

И именно это делала Женщина, когда я увидел свой шанс.

Ручей здесь сужался и превращался в U-образную форму вдоль восточного берега, где я заметил вторую тропинку через пышные папоротники прямо напротив нас. Недалеко от меня, на нашей стороне, стояла рощица стройных белых берез, низко нависающих над водой, и вторая такая же была среди папоротников. Мне было бы нетрудно пробраться к деревьям, которые обеспечивали частичное укрытие.

От этой мысли у меня заколотилось сердце.

Пег переворачивала камни, ловила руками раков и бросала в пустую банку из-под маринованных огурцов. Будущая закуска. Дарлин стояла ко мне спиной, мыла волосы Адаму. Розетка крепко спала на берегу.

Собаки еще не вернулись.

Поэтому, увидев, что сидящая Женщина опустила голову к воде, чтобы плеснуть себе на лицо, я сделал свой ход. Я тихо проскользнул к березам на дальнем берегу ручья. Поднялся по насыпи в папоротники, а из папоротников вышел на тропинку.

А потом я побежал быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

Неважно, что я был голый. Неважно, что ежевика и ветки деревьев, казалось, набросились на меня словно из ниоткуда. Неважно, что я разбивал в кровь свои босые ноги на неровной, усыпанной галькой тропинке. Я бежал, черт возьми! Я был свободен. Во мне бурлил адреналин и какая-то маниакальная целеустремленность.

Я перепрыгивал через камни и продирался сквозь кустарник.

Впереди, справа от меня виднелось поле высокого золотарника, а за ним — густой лес. Этот лес и будет моей целью. Я бы заблудился в нем. Блуждал бы по нему, пока не встретил кого-то или кто-то встретил меня. Я бы дрожал по ночам от холода. Я бы голодал. Меня бы мучила жажда.

Все, что угодно.

Она появилась прямо передо мной, не более чем в десяти футах. С нее капала вода.

— Is leor sin! — сказала она. А потом по-английски: — Хватит!

Она даже не запыхалась.

Женщина подошла ко мне. Ее глаза были спокойными, пустыми. Я не увидел в них злобы.

Но нож был направлен прямо на мой член.

Я услышал, как Пег подошла ко мне сзади.

— Думаю, ты должен был попытаться, — сказала она. — Рано или поздно. Я знаю, что на твоем месте я бы так и сделала.

Я почувствовал острие ее собственного ножа у себя на пояснице.

— Но я не ты, — сказала она. — Правда?

* * *

В лучах послеполуденного солнца Женщина сидела в пустом дверном проеме. Строгала кость.

* * *

— Она собирается это сделать, Дональд, — сказала Пег. — Я не могу ее остановить.

— Нет, можешь, — сказал я. — Она тебя послушает. Она должна тебя послушать.

Я был в отчаянии. Это было слышно по моему голосу. Мне не нравилось, как он звучит. Но прислоненный к стене, со связанными за спиной руками и вытянутыми перед собой ногами, стянутыми в лодыжках, и учитывая то, что, по словам Пег, вот-вот должно произойти, вы бы тоже были в отчаянии.

Пег только улыбнулась своей печальной одинокой улыбкой.

— Разве ты этого не заметил? Она знает, чего хочет, и она это получает.

— Это из-за того, что произошло сегодня? Потому что, если это так…

— Вовсе не из-за этого. Она планировала это с самого начала. И это уже не впервые.

— Господи! Пожалуйста! Я не могу принять это.

— Прими это, Дональд.

— Есть хоть какая-то альтернатива? Должна же быть альтернатива.

Она медленно встала, посмотрела на меня сверху вниз и покачала головой. Отблески огня мерцали на ее обнаженной груди, обнаженных бедрах. Позади нее захныкал ребенок.

— Ты уже знаешь альтернативу, — сказала она.

* * *

Спустя много времени после того, как все закончилось, я лежал у полыхавшего огнем старого каменного камина, а Пег обрабатывала мои раны, к нам подошла Дарлин и присела на корточки рядом со мной — глядя мне прямо в глаза. Чего она никогда раньше не делала.

— Ты ведь не злой? — спросила она. — Или…

— Нет, — сказал я. — Я не злой.

Я едва мог говорить. Получился лишь шепот.

— Мой папа был злым, — сказала она. — E scanraigh me.

— Говори по-английски, Дарлин, — сказала Пег.

— Он напугал меня, — сказала она. Ее глаза были широко раскрыты. Возможно, она вспоминала. — Но ты не злой. Нет.

И тут она совершила удивительный поступок.

Она наклонилась и нежно поцеловала меня в лоб.

* * *

Думаю, я больше никогда не буду бояться боли.

Больнее мне уже не будет.

Когда Женщины обхватила меня руками, сопротивляться было бесполезно, да и не стоило, даже если бы мои руки не были связаны за спиной, а лодыжки вместе, и, кроме того, это бы только еще больше разорвало мою плоть. Поэтому, когда Пег вонзила первый длинный осколок кости глубоко в мышцу между соском и ключицей левой груди, протянула ее через плотную мышцу и вытащила с другой стороны, я закричал и застонал, стиснув зубы, ожидая, когда все закончится, что все будет милосердно быстро, что жгучая боль и вторжение, движение, прекратятся внутри меня.

И Пег не стала задерживаться с выполнением задания. Я видел, что ей это не доставляло удовольствия. Это был долг, и только долг, сосредоточенный и неуклонный. Она дала мне время отдышаться, слегка расслабиться в руках Женщины, чтобы мышцы на груди перестали вздрагивать. Затем она протолкнула вторую кость через правую грудь.

Третья кость была поменьше. Но такая же острая.

Они уложили меня на спину. Женщина подняла и удерживала мои ноги в воздухе прямо над моей головой.

Я знал, что будет. Пег сказала мне. Я уже весь дрожал.

— Faoi shiochain, — сказала Женщина. — Не дергайся.

А затем Пег осторожно протянула третью косточку через основание мошонки.

* * *

Прошло уже около четырех месяцев.

Те события произошли в июле. Сейчас, по моим подсчетам, октябрь, где-то ближе к Хэллоуину. Но здесь никто не будет ходить с мешками и кричать "сладость или гадость". Мы нашли еще один заброшенный дом в лесу, недалеко от моря. Я помню из своей прошлой жизни, что экономика сильно ударила по всем, и, похоже, это не изменилось. Дом хороший. Я бы сказал, ему пара лет. Он защитит нас от непогоды. Пег говорит, что мы добрались почти до канадской границы.

Они привели меня сюда с помощью двух веревок, привязанных к горизонтальным костям в моей груди.

Домашний скот, помните?

Третья кость предназначена для другой цели.

Про генитальный пирсинг говорят правду.

Это делает меня более эффективной коровой.

Но то, что я сказал о боли, тоже правда. Я больше никогда не буду ее бояться. Клянусь, я вырву из себя эти кости голыми руками, если у меня будет хоть малейший шанс на спасение. Охотник с ружьем. Группа скаутов, пробирающаяся через лес. Машина достаточно близко на дороге перед нами ночью.

Здесь есть старый потрепанный письменный стол, и я оставляю свои записи в ящике на случай, если умру или сойду с ума раньше.

Потому что у Дарлин, малышки Дарлин, позавчера были первые месячные.

И да поможет мне Бог, ибо я — бык-осеменитель.

Перевод: Гена Крокодилов

Послесловие

Опять о длине.

На дворе 2011 год, и издательство "Dorchester" публикует наш совместный с Лаки МакКи роман "Женщина". Но он не достаточно длинный.

Я уже жаловался на это раньше, но эта история с количеством страниц сводит меня с ума. Так какого черта, я пожалуюсь еще раз. В наши дни почти все произведения Джеймса М. Кейна назывались бы повестями, а не романами, и то же самое относится к "Садовнику" Ежи Косински, "Скотному двору" Оруэлла, всем вестернам Элмора Леонарда, к "Незабвенной" Ивлина Во, к "Расцвету мисс Джин Броуди" Мюриэл Спарк и к "Над пропастью во ржи" Дж. Д. Сэлинджера.

Этот список можно продолжить.

Однако на этот раз мы с Лаки не слишком расстроились из-за этого. Мы прекрасно провели время, работая над "Женщиной", как над романом, так и над фильмом, и возвращение к нашим персонажам было похоже на возвращение домой.

В очень странную семью.

У меня уже был персонаж "быка-осеменителя", еще в "Потомстве", но на этот раз бедняга ведет повествование от первого лица.

Ой!

Перевод: Гена Крокодилов

Превращения мышки (притча из Панчатантры (2 век н. э.) в пересказе Джека Кетчама)

Jack Ketchum. " The Transformed Mouse: A Parable", 2003

Подобное к подобному, но все едино.

Вам нужен пример? Вот, пожалуйста.

Давным-давно на берегу реки Ганг жил мудрый старик по имени Яджнавалкья. Во времена Яджнавалкьи в Индии было множество Богов, и хотя они расходились во мнениях практически во всем, единственное, в чем они были согласны, так это в том, что им нравился Яджнавалкья, который относился ко всем Богам с уважением, несмотря на их постоянные язвительные замечания и злословие, и чьи занятия сделали его скромным, а не заносчивым — обычное дело среди нас, людей. Поэтому, чтобы выразить свою признательность, Боги превратили Яджнавалкью в великого волшебника.

Я имею в виду, действительно великого. Этот парень мог превратить подсолнухи в рычащих львов. Лунный свет в капли дождя. Мешок с дерьмом в мешок со змеями, хотя делал это не очень часто.

Итак, Яджнавалкья был мудрецом, святым человеком, великим волшебником.

И к тому же хорошим парнем.

У него не было привычки превращать дерьмо в змей, хотя он мог бы это сделать. Он свел количество львов к минимуму и держал их там, где им и положено быть, — в глубине в джунглей. И он не заставлял водяных буйволов появляться за обеденным столом только для того, чтобы позлить свою жену. Хотя пару раз он об этом подумывал.

А вы бы не стали?

Но в практических делах он был слегка легкомысленным. Так что иногда его заклинания казались бессмысленными. Как в тот раз, когда его сосед пожаловался, что каждый чертов сезон дождей река полностью затапливает его. Каждый год, как по часам. Какая заноза в заднице. Тогда Яджнавалкья произнес заклинание. Когда в следующий раз поднялась вода, его сосед проснулся и обнаружил, что его дом парит высоко над облаками. А Ганг, как обычно, затопил землю внизу.

— Теперь и река, и человек могут идти своим путем, — сказал Яджнавалкья.

Мудрый человек, хороший человек, но иногда немного непрактичный. Вы знаете такой тип людей.

Подумайте об Эйнштейне.

* * *

Однажды Яджнавалкья купался в реке, и мимо пролетал ястреб. Ястреб нес в клюве мышь. Мышь извивалась, пытаясь освободиться. Она знала, что скоро станет чьим-то обедом. Возможно, ястреб размечтался о мышиных внутренностях или о чем-то подобном — кто знает, о чем думает пернатое существо, — но по какой-то причине глупая птица потеряла бдительность, и в тот момент, когда Яджнавалкья поднял сложенные чашечкой руки, чтобы ополоснуть свою всклокоченную бороду, мышь вырвалась, кувыркаясь, упала ему на руки и забрызгала лицо.

Яджнавалкья уставился на мышь. Мышь уставилась на Яджнавалкью.

Яджнавалкья не был дураком. Мудрецы редко ими бывают. Он знал, что мыши не летают и не имеют привычки прыгать на середину Ганга. Мышь откуда-то упала. Но когда он поднял голову, то увидел лишь чистое небо и несущиеся облака — к тому времени ястреб поймал восходящий поток и улетел. Так что, он никак не мог понять, как именно эта мышь оказалась у него в руках.

Может, это подарок Бога Солнца?

Или Бога Облаков?

Как обычно, Боги хранили молчание по этому поводу, а мышь ничего не могла ему сказать.

В конце концов, — подумал он, — этой мыши чертовски повезло, что она не упала на близлежащие камни или не утонула в реке, и о ней лучше позаботиться. Поэтому он добрался вброд до берега и положил мышь сушиться на лист баньяна, а затем вернулся к реке, чтобы закончить купание.

Когда он закончил купаться, то обнаружил, что мышь спит на солнышке. Он сел и немного подумал. Чем больше он думал, тем больше убеждался, что это не обычная мышь, а дар какого-то Бога, и в таком случае ему лучше позаботиться о ней и убедиться, что ей не причинят вреда. Иначе ему придется столкнуться с мстительным Богом, чего он до сих пор удачно избегал.

Но как, черт возьми, ему ухаживать за мышью? Причем за очень маленькой мышкой, возможно, даже не совсем взрослой. У него не было никакого опыта в этом деле.

— Ей нужна мать, — сказал он вслух.

Мышонок пошевелился во сне.

Хотя Яджанвалкья был многим, он не был ничьей матерью.

У него была жена, и как раз в этот момент она позвала из дома:

— Яджнавалкья! Принеси ведро воды, когда закончишь, ладно?

— Да, дорогая, — ответил он.

Но при этой мысли у него заныли кости. Попробуйте в его возрасте перетащить полное ведро воды через берег реки и вверх по склону.

Он подумал, справится ли его жена с ролью матери для мышки.

Потом он подумал: Забудь, это невозможно.

Она ненавидит мышей. Они пугают ее до смерти.

Принести мышь в наш дом было бы сущим адом на земле для мышки, жены и меня в том числе. Жена скорее будет играть роль зеленщицы для тараканов, чем матери для грызуна.

Он подумал: может, мне стоит превратить ее во что-нибудь. Я ведь могу это сделать, верно?

В кошечку. Ей нравятся кошечки.

Он думал об этом, но не мог поверить в эту идею. Мыши боятся кошек, и на то есть чертовски веские причины. Что, если он превратит мышку в кошку, а она станет бояться сама себя?

Так не пойдет. Не шарахайся из одной крайности в другую.

Как насчет утки?

Это тоже не сработает. Придется держать ее под открытым небом, и тогда какой-нибудь зверь, например медведь или питон, может ее съесть.

Он прокрутил в голове список всех животных, о которых только мог подумать. Кенгуру, воробей, опоссум, крот, слон, оса, скунс, зебра, улитка, йети, вомбат, панда, жаба, бобер, бронтозавр, утконос, морж, суслик, змея и так далее, но для каждого животного была какая-то веская причина, по которой мышке лучше бы остаться мышкой.

Как раз в тот момент, когда он уже собирался полностью отказаться от этой затеи, из кустов появился маленький мальчик и побежал к реке. Мальчик окунул ведро в воду, наполнил его и направился обратно тем же путем, каким пришел.

Яджнавалкья вспомнил, что ему тоже нужно принести воды.

Чего бы только не сделало это усталое старое тело, лишь бы такой сильный паренек помог ему прямо сейчас, — подумал он, а затем подумал: — Конечно!

Он превратит мышку в мальчика!

Гениально!

Он вскочил на ноги. Начал ходить кругами вокруг спящей мыши. Дернул себя за бороду. Сплюнул на землю. Замахал руками и покачал головой из стороны в сторону, вверх-вниз и снова из стороны в сторону.

Потом он остановился. А потом произнес заклинание.

* * *

Это было чертовски хорошее заклинание, друзья.

К тому времени, когда он закончил, трава вдоль Ганга стала ярко-красной с примесью пурпурного. Река превратилась в односолодовый виски стопроцентной выдержки. Из облаков над головой хлынул ливень. Птицы запрокинули клювы и зарычали. Тигры кудахтали, как куры. Бабочки совокупились с богомолами и улетели, чтобы рассказать об этом. Быки на берегах реки перестали пастись, квакали, как лягушки-быки, и щелкали языками, отгоняя мух.

Наступила ночь, наступил день, снова наступила ночь — и все это в одно мгновение.

Ух ты.

Но Яджнавалкья, вы помните, всегда был немного легкомысленным в практических вопросах. Например, не проверил, какого пола эта мышка. Так что, когда заклинание было произнесено, вместо маленького мальчика, спящего перед ним на баньяновом листе, он обнаружил маленькую девочку.

— Сойдет! — сказал он и обнял ее с большой нежностью, а когда она спросила, кто она такая, назвал ее дочерью и сказал, что ее зовут Сита, окунул ведро в воду и, взяв девочку за руку, повел ее вверх по склону, чтобы поздороваться с матерью.

* * *

Прошли годы, В общем, неплохие годы.

Для Яджнавалкьи и его жены (нет, я не буду называть ее по имени — в оригинальной притче у нее нет имени, и я не собираюсь называть ее Бернис, Флорой, или Ширли), Сита стала для них большим утешением, и они оба ее очень любили. Оказалось, что ей на самом деле нравилось спускаться к реке по утрам, и она была не прочь таскать воду на холм гораздо чаще, чем обычно, поэтому Яджнавалкья благословил ее тысячью благословений — плюс-минус — и Сита, практичная, в отличие от Яджнавалкьи, помогла ему правильно составить заклинания.

Так что можете быть уверены, соседи тоже благословляли ее.

С годами рассказывать ей о том дне, когда она упала с неба ему в руки казалось все менее важным — хотя они всегда хотели это сделать, более того, они почти забыли об этом. Сита была их дочерью, и все тут.

Вот только по мере приближения к тому возрасту, когда молодые девушки в Индии начинают задумываться о браке и интересных позах в Камасутре, Яджнавалкья стал задаваться вопросом, какой именно муж ей подойдет.

Однажды поздно вечером он лежал в постели и размышлял на эту тему, полагая, что это лунный свет, льющийся в окно, или плохое карри не дает ему уснуть. Но дело было не в лунном свете и не в карри. Он прекрасно знал, в чем дело. Он легонько толкнул жену локтем.

— Ничего, — сказала она. — Я тоже не сплю. Какого мужа мы хотим для Ситы?

Он вздохнул.

— Я спрашиваю себя, могу ли я действительно, со всей честностью, представить свою дочь мужчине и не сказать ему, что когда-то она была… ну, другого вида? И если я скажу ему, что, строго говоря, она не совсем та молодая женщина, за которую себя выдает, а на самом деле мышь, захочет ли он на ней жениться?

— Итак. Давай подумаем. Если человек не хочет лгать, с одной стороны, или говорить всю правду, с другой, что он делает? Думаю, что нужно полностью избегать проблемы. Когда бежать слишком быстро, а идти слишком медленно, нужно выбрать хорошую прочную лодку и хороший день для плавания.

Жена Яджнавалкьи просто смотрела на него.

— Мы выдадим ее замуж за Бога. А не за мужчину. От Бога она пришла и, по всем правилам, к Богу должна вернуться. Это баланс.

* * *

Оставалось только выбрать правильного Бога.

Как вы помните, в те дни Богов был целый Ноев ковчег — в реке, на кухне, под камнями, на деревьях, даже в ведре, которым Сита черпала воду из Ганги. Но Яджнавалкья гордился ею.

— Начнем с самого верха, — сказал он.

И вот утром в день семнадцатого года с тех пор, как она стала жить с ними, Яджнавалкья и его жена одели ее в самую лучшую одежду, долго причесывали, пока она не сказала "хватит", и привели на берег реки, на то самое место, где она так давно спала на баньяновом листе, и стали ждать восхода солнца.

Когда небо начало светлеть, старик встал, чтобы произнести заклинание. Но едва он пару раз дернул себя за бороду и пристально взглянул на небо, как над головой проплыло облако.

— Нехорошо, — сказал он. — Как я смогу призвать Бога Солнца, если эта штука будет мешать?

— Тебе придется очень постараться, — сказала его жена.

Что он и сделал.

И в тот день можно было видеть, как Яджнавалкья закатывает глаза, дергает себя за бороду, воркует, как голубь, прыгает сначала на одной ноге, потом на другой, сворачивается в большой волосатый шар и, наконец, бьет кулаками по воздуху, одновременно проделывая все эти вещи вместе.

Это заклинание было таким сильным и убедительным, что Бог Солнца попросил Бога Ветра оказать ему услугу и развеять облако, чтобы он мог ответить Яджнавалкье. Он боялся, что бедняга навредит себе, продолжая в том же духе. Бог Ветра сказал, что конечно, без проблем, и вскоре снова ярко засияло солнце.

И начало приближаться к ним с бешеной скоростью.

— Дассссссссссссссс? — шипел Бог Солнца, выпуская пар из Ганга.

— О, Владыка Солнца, я предлагаю тебе в жены мою прекрасную дочь, Ситу. Конечно, если ты согласишься принять ее.

Солнце палило еще ярче — ведь Сита и впрямь была красавицей.

— Я согласенсссссссссс, — сказал Бог, поджаривая траву на многие мили вокруг и опалив волосы Ситы.

Как правило, нужно следить за тем, как Боги возбуждаются, и этот случай был тому подтверждением, потому что Бог так обрадовался этой идее, что он начал сыпать вокруг них искры, которые Яджнавалкье пришлось гасить водой из реки — он снова таскать это проклятое ведро — и к тому времени, когда он закончил, он уже почти пожалел, что призвал этого Бога.

— Скажи правду, Сита, — промолвил он. — Что ты думаешь? Лично я сомневаюсь.

— На мой взгляд, он слишком горячий, — сказала она. — Может, попробуем кого-то другого?

— Конечно, — сказал Яджнавалкья.

В глубине души он испытал облегчение и пожалел, что не был более уравновешенным магом. Вызвать Солнце было плохой идеей. И все же он хотел, чтобы у Ситы был сильный, могущественный муж, который мог бы дать ей все самое лучшее. Что-то в стиле отца из 1950-х: солидный, ответственный и надежный.

Поэтому он сказал:

— О, Повелитель Солнца, не обижайся, но есть ли Боги могущественнее тебя? Просто спрашиваю.

— Конечносссс, — сказал Бог. — Бог Облаков могущественнее меня. Разве ты не заметил, что всего пару минут назад он полностью закрыл меня?

Неплохой довод, — подумал Яджнавалкья, поэтому он объяснил, что они с дочерью не хотели его оскорбить, но что в мужья он ей не достанется, большое спасибо, и извинился за беспокойство.

— Все в порядке, — сказало Солнце и просто продолжило гореть.

Правда, теперь с более безопасного расстояния.

Затем Яджнавалкья произнес второе заклинание, чтобы призвать Бога Облаков, который жил в грозовом облаке.

— Если моя дочь согласится, — сказал он, — я хотел бы предложить тебе ее руку и сердце.

— ПОТРЯСАЮЩЕ! — прогремел Бог и обрушил холодные потоки дождя.

Для него это были слезы радости.

— НЕВЕРОЯТНО! Я буду просто счастлив! — и он заплакал так сильно, что все трое мгновенно промокли насквозь.

— Вроде бы неплохо, — сказала Сита, отжимая уголок платья. — Но как-то громко и сентиментально, тебе не кажется?

Яджнавалкья был с ней согласен.

— Извини, — сказал он. — Ты нравишься моей дочери, но она не думает, что из вас получится хорошая пара. Рискуя обидеть, скажи, нет ли случайно кого-нибудь более могущественного, чем ты?

Бог Облаков грохотал и моросил. Но в целом он воспринял это как мужчина.

— Да, — сказал он. Его цвет лица немного посветлел, а голос стал мягче, чуть более вкрадчивым. Теперь он выглядел намного лучше. — Разве ты не видел, что всего несколько минут назад меня унесло ветром? Ветер могущественнее меня. Что касается твоей дочери, спасибо, что предложил. Она ужасно хорошенькая. Хотя лучше бы вытереть ее насухо.

Итак, Яджнавалкья вызвал Ветер.

— О, Повелитель Ветра, если вы с моей дочерью решите пожениться, я буду очень рад, — сказал он.

— Даже не знаю, — сказал Бог Ветра, дующий с Севера.

— Может быть, — сказал он, приближаясь с Юга.

— На самом деле она не так уж и потрясающе выглядит, — сказал он, поднимаясь с Запада.

— Черт возьми, с удовольствием! — сказал он, дуя с Востока.

— Отец, мне кажется, Ветер слишком непостоянен, — сказала Сита, и Яджнавалкья согласился.

— Есть ли Боги, могущественнее тебя? — спросил он. — Не то, чтобы ты не был по-настоящему, глубоко могущественным.

— Нет, — сказал он на Западе.

— Да, — сказал он на Востоке.

— Ну, если ты хочешь знать, черт побери, — сказал он, крутясь во все стороны так, что вода в Ганге забурлила, а песок и грязь с берега и брызги с реки покрыли их лица, — то Гора могущественнее меня. Только посмотри на нее. Вот она, просто стоит там. Стоит и ничего не делает. И сколько бы я ни крутился, ни пыхтел, ни дул, будь я проклят, если смогу сдвинуть эту суку с места!

Прошло немало времени, но когда Яджхавалкья наконец успокоил Ветер, он призвал Бога Горы.

— О, Владыка Горы, вот моя дочь Сита. Если ты возьмешь ее в жены, — сказал он, — я даю тебе свое благословение.

Но ответа не последовало.

Это довольно грубо, — подумал Яджнавалкья.

Он подумал, что, возможно, Бог его не слышит, и им следует подойти поближе. Они подошли к подножию горы, и Яджнавалкья повторил свои слова. Они стояли и слушали. И если бы между ними раздался хоть малейший звук, то они пропустили бы его ответ мимо ушей.

— Прекрасно, — пробормотал Бог Горы с ленивой медлительностью, голосом таким мягким и звеняще-глубоким, что его заглушила бы и птица, порхающая на дереве. — Конечно, хорошо, как скажешь, — сказал он, а потом, возможно, вздохнул.

Они не были в этом уверены.

— Он выглядит твердым, — сказала Сита. — И не совсем подвижным.

— Она права, — сказала мать Ситы. — Жизнь с ним будет долгой, да. Но утомительной. Я засыпаю, только подумав о нем. Двигайся дальше.

И вот Яджнавалкья, который не отличался упорством, спросил Бога Горы, есть ли Боги могущественные его, и тогда ему пришлось сказать:

— Простите что это? — когда в трех футах от него прожужжал комар.

— Ну, можно сказать, что мыши могущественнее, — сказал Бог Гора. — Они вечно роют во мне туннели и норы. И я ничего не могу с этим поделать.

Мыши!

Яджнавалкья завопил, захлопал в ладоши, поцеловал жену взасос и вызвал Короля мышей.

Из норы на него уставились два крошечных глаза, и он сказал:

— Вот моя дочь Сита, которую я растил с детства, и если ты возьмешь ее в жены, думаю, мы наконец-то сделаем все правильно.

Но даже Король мышей довольно застенчив, поэтому он лишь кивнул в ответ. Тем не менее, ответ был утвердительным.

— Не знаю почему, — сказала Сита, — ведь он ужасно маленький и ужасно кроткий, но он мне даже нравится. И что-то подсказывает мне, что из него выйдет хороший муж. Я сомневаюсь только потому, что…

— Дочь, не сомневайся! — сказал Яджнавалкья и рассказал ей, как она попала к нему в руки в тот день, когда он совершал омовение в Ганге, и как он превратил ее в маленькую девочку только потому, что знал, что она нуждается в материнской заботе, а у его жены проблемы с мышами.

Его жена только покачала головой и уставилась на него.

— С крысами, Яджнавалкья, — сказала она. — С крысами. Не с мышами. Крысы — это большие, уродливые, страшные твари. Никто в здравом уме не захочет жить с крысами, болван. А вот мыши — совсем другое дело. Я люблю мышей, всегда любила. Они милые и пушистые, и приятно бегают по твоим… забудь. Ты мог бы избавить нас от кучи проблем, ты знаешь это? Я никогда не могла понять, зачем ты вообще ее превратил. Не то чтобы я жалуюсь.

И она обняла свою дочь.

Тем временем Сита наблюдала за Королем мышей — точнее, за тем, как дергается его нос. От этого у нее самой тоже начал дергаться нос.

— Превратишь меня обратно в мышь, отец? Кажется, мне нравится этот муж.

И Яджнавалкья, чувствуя себя большим болваном, но счастливым, так и сделал.

* * *

Об остальном вы, наверное, догадываетесь.

* * *

Король мышей, естественно, был идеальным мужем для Ситы, и у них родилось множество детей с пушистыми ушками и тонкими, длинными хвостиками, которых Яджнавалкья и его жена считали своими внуками, хотя соседям об этом не говорили — соседи и так считали Яджнавалкью слегка чокнутым — и они часто ходили на гору к мышам, которые пополняли мудрость Яджнавалкьи новыми знаниями о странном мире. А когда они стали слишком старыми, чтобы подниматься на гору, Сита с мужем и четыре поколения — целое воинство маленьких розово-коричневых четвероногих — пробирались через поля, оставляя за собой следы помета, чтобы навестить дом на берегу Ганга и мудрых старика и старуху, которые, как ни странно, были им всем отцом и матерью.

* * *

Подобное к подобному, но все едино.

Теперь вы поняли?

Если нет, то есть еще притча о фермере, петухе и шестифутовом карлике…

Но это в другой раз.

Послесловие

Рассказ "Превращения мышки" был написан задолго до всех моих романов, где-то в середине 70-х, когда я в основном писал пьесы для постановок вне Бродвея. Изначально это был детский рассказ с иллюстрациями на каждой странице. Вместе с другой детской книгой под названием "Замок из песка" — повесть по мотивам "Алисы в стране чудес", действие которой происходит в океанских глубинах, а не в кроличьей норе, которая помогла мне найти моего первого агента Генриетту Нитрур из издательства "Collins, Knowlton and Wing".

Но Генриетта не смогла их продать. Детский рынок в то время не был приспособлен для такого рода фантастических, причудливых вещей, он больше склонялся к реализму. Я устарел.

А "Замок из песка" так никто и не купил. Он до сих пор лежит в ящике стола, вдруг кто-то заинтересуется маленькими девочками, морскими коньками, синими крабами и электрическими угрями.

Затем, в 2003 году, издательство "Biting Dog Press" поинтересовалось, есть ли у меня что-нибудь для них. Что-то относительно короткое. Они выпускали прекрасные книги ручной работы в твердом переплете ограниченным тиражом в 250 экземпляров, сшитые вручную льняными нитками, с гравюрами на японской бумаге гампи с оригинальных матриц из кленового дерева, выполненных Джорджем А. Уокером, в футляре и замшевом переплете.

Я ухватился за возможность поселить "Мышку" у них.

Я переписал рассказ для более взрослой аудитории, и мы с Дейвом Динсмором легко заключили сделку. Нэнси А. Коллинз написала прекрасное предисловие. На обложке было оттиснуто изображение мыши, а ее полуторафутовый кожаный хвост служил закладкой.

Перевод: Гена Крокодилов

Правильный поступок

Jack Ketchum. "The Right Thing", 2013

— Я не уверена, что смогу это сделать, — сказала она.

— Ты знала, что это будет трудно, — сказал он. — Мы оба знали. Но мы перепробовали все, не так ли?

— Не знаю. Я действительно должна?

— Ты же знаешь, что да.

— Я не могу отделаться от ощущения, что что-то…

— Скажи мне, что. Назови мне хоть одну вещь. Хоть одну вещь, которую мы еще не пробовали.

Она уставилась на него, и оба знали, что на это нет ответа.

Их гостиная внезапно показалась ему очень большой. И очень тихой. С улицы не доносилось ни звука. Ни проезжающих машин. Ни соседских детей, играющих в мяч на улице. Их дом затаил дыхание. Ждал.

— Девять месяцев, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он.

И снова тишина. Так что когда раздался звонок в дверь, это было похоже на выстрел из ружья в комнату.

Он встал. Она осталась на месте. Сидела, сцепив руки, на краю дивана, как на неподатливом стуле в больничной приемной.

— Я — миссис Калтсас, — представилась женщина в дверях. — Отдел социального обеспечения.

* * *

Когда они закончили оформлять документы, она, наконец, спросила их, зачем они это делают.

— У вас прекрасный дом, — сказала она. — Хорошая работа. Я знаю, что это не мое дело. Но, признаюсь, я не понимаю.

— Мы никуда не годные родители, — сказал он.

Она озадаченно нахмурилась.

— Никуда не годные? Я не понимаю. Как так?

И он ей рассказал.

Наверху, в кроватке, заплакала маленькая Кэролайн.

* * *

Когда они ушли, его жена тоже заплакала, а он обнял ее на диване и в наступившей тишине сказал ей, что они больше ничего не могли сделать, что, в конце концов, они поступили правильно, она знала, что так и было, и сказала, что да, так и есть. Это был вопрос верности, так ведь? Вопрос восьми долгих лет, а не месяцев. Но это было ужасно. Ужасно. Он сказал ей, что и сам это понимает. Пока, наконец, ее слезы не утихли.

Хорошие кошки, похоже, знают, когда люди, с которыми они делят свою жизнь, нуждаются в утешении, и Джордж забрался к ней на колени почти сразу после того, как она начала плакать, и лежал там, свернувшись калачиком, тихонько мурлыча. И все это время смотрел на нее снизу вверх. Она гладила его, чесала ему грудь и подбородок, пока маленький клочок шерсти не слетел с ее пальцев и не упал на пол.

Это уже не было проблемой.

Послесловие

Мне ужасно надоело слушать, как люди говорят, что им пришлось отказаться от кошки или собаки, потому что у них только что родился ребенок и у него аллергия на животных.

К черту это. Существует множество средств и методов, как для домашних животных, так и для детей, которые снижают количество перхоти или чего там еще, и если и не устраняют проблему полностью, то значительно уменьшают ее. Живите с этим, ребята, или будьте прокляты. Таково мое мнение на этот счет.

И я не уверен, что пара, готовая отказаться от старого питомца, который зависел от них долгие годы, станет прекрасными родителями. Так что скромное предложение — может, вам вообще не стоит заводить детей?

Попросту говоря.

Перевод: Гена Крокодилов

Решилась

Jack Ketchum. "Awake", 2014

Во сне он лежал на усыпанной галькой козьей тропе высоко над морем, бьющимся о скалы, и обнимал красивую молодую женщину, обнаженную, как и он сам. Тропа была такой узкой и такой опасной, что малейшее движение под ней могло отправить их обоих в пропасть. Он попросил ее отпустить его, а она ответила:

— Нет, не в этот раз, я так не думаю, — и они начали падать.

Он испуганно вскочил с дивана, задыхаясь, думая: Что, черт возьми, все это значит? и в мерцающем свете потянулся сначала за остатками виски, а затем за сигаретой. На плоском экране перед ним стоял полицейский с суровым лицом, а его напарница сидела на корточках перед расстроенной женщиной в кресле, положив руку ей на плечо.

Он залпом выпил виски и закурил.

И сразу же начал кашлять.

Кашель шел своим обычным чередом. Сначала сухой, потом настойчивый и повторяющийся, как одна нота стаккато, которую снова и снова играют на пианино. Пока, наконец, не перешел во влажный кашель и комок мокроты вырвался из него.

Все знают, что умрут, — подумал он. — Другое дело — знать, когда.

Это было интересно.

Его отец умер от эмфиземы, так что он знал, что к чему. Как это происходит.

Он знал, чем это закончится.

Это было отвратительно — бороться за каждый вдох. Пока, в конце концов, сердце просто не сдастся. Он дал себе еще несколько лет. Может быть, десять, если повезет. Но и простая простуда могла его убить.

Когда мокрый кашель прекратился, он был по уши в дерьме.

А тут еще и член встал.

Он сделал еще одну затяжку и затушил сигарету. Ему вообще не следовало курить. Но было много вещей, которые ему не следовало делать.

Теперь женщина на плоском экране тихо всхлипывала. Он отключил звук и поднялся с дивана.

Мэдди оставила для него свет в коридоре. Это было хорошо, потому что скотч все еще творил свое отупляющее волшебство.

Он уже не в первый раз натыкался на стену.

Дюжина шагов босиком до ванной. Еще дюжина до закрытой двери их спальни и открытой двери дочери напротив. Все как обычно. Свет выключен в обеих комнатах.

В ванной он услышал свое хриплое дыхание.

Хрип был примерно си-бемоль. Моча, льющаяся в унитаз — ля-диез.

Он снова закашлялся, и хрипы прекратились.

Он встряхнулся и застегнул молнию на джинсах.

В гостиной копы с ревом неслись к нью-йоркскому особняку. На мгновение он попытался определить район. Не смог. Здесь снимали фильмы, — он то и дело видел съемочные группы на улицах, — и иногда ему удавалось разглядеть какой-нибудь ориентир: "Grey's Papaya" или "Love Cosmetics", а чаще всего — "Chrysler Building".

Но в основном все дома выглядели одинаково.

Он жил на восемнадцатом этаже высотки, построенной несколько десятилетий назад. Ее нельзя было не заметить. Он все ждал, что там начнется стрельба, но этого так и не произошло.

Он потянулся за бутылкой "Macphails" и налил себе небольшую порцию. Утром ему нужна ясная голова, но и сон тоже требовался. Тщательно все взвесив, он принял решение. Сегодня это будет сон.

Но спустя час и две порции виски он обнаружил, что давит в пепельнице очередную сигарету "Винстон", в то время как те же копы в другом эпизоде допрашивают богатую матрону о предполагаемом самоубийстве ее мужа, а он был не ближе ко сну, чем к Йеллоустонскому национальному парку.

Выступления съедали его изнутри. Он знал, что они были неправильными. Он, Ламберт, Джорджи и Ковелант были на полпути к четвертому CD, и с головами у них все было в порядке, они играли мелодии красиво и четко, плавные переходы от одной мелодии к другой были прекрасны, но его фортепианные брейки просто не получались. Они были деревянными, им не хватало того огня и утонченности, которыми он славился. Они были профессиональными, но они ему чертовски надоели. Никто в группе этого не говорил, но он играл с ними достаточно долго, чтобы знать, что они чувствуют. Что не так с Фанером? И какого черта мы вообще играем джазовые версии аппалачских народных баллад?

Это была его идея. Тогда она казалась хорошей.

И все еще кажется ему такой. Это необычная музыка. Мрачная, меланхолическая.

Возможно, — подумал он, — у меня хроническая обструктивная болезнь легких. Может, это старый добрый смертный приговор, который говорит мне, что я уже почти умер и могу просто лечь в могилу.

Его первые три диска стали настоящими хитами. Пользовались огромной популярностью, учитывая нынешние джазовые стандарты. Он моментально стал любимцем критиков. Он понимал: надо уходить, пока ты на вершине славы. Но ему нужно было оплачивать счета. И он еще не был готов к работе пианистом в баре, пока нет.

Он не был готов к таким аплодисментам.

Наверное, ему следует с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. Но он не поговорил. Ни с кем.

Никто в группе не знал. Во время выступлений его ингаляторы "Advair" и "Ventolin" помогали контролировать кашель. Черт возьми, они все были курильщиками. Все кашляли, и он не больше остальных. Продюсер ничего не знал. Агент тоже. До сих пор он прятал ингаляторы от Мэдди достаточно удачно, обычно на пианино, куда ни она, ни его дочь Лесли вряд ли заглядывали.

Мысль о том, что его тринадцатилетняя дочь роется в нотах, заставила его улыбнуться.

Это случится в тот день, когда медведи начнут декламировать пятистопный ямб, а в меню ресторана "Le Bernardin" появятся на закуску сырные слойки.

Лесли любила слушать, как он играет. Она садилась рядом с ним на скамейку. Он научил ее играть простые пьески. Колыбельную "Мерцай, мерцай, маленькая звездочка". И популярную рождественскую песенку "Украсьте комнату ветвями остролиста". Но это было много лет назад. Сейчас она была подростком. А он не был Бейонсе или Джастином Бибером, и уж точно не Леди Гагой.

Его маленькая девочка росла.

В прошлом месяце она хотела сделать татуировку. Мэдди пришла в ярость при одной мысли об этом. Фактически накричала на нее. Он спросил ее, что это за татуировка. Она ответила, что это роза. Красная. С шипами. И указала на заднюю часть своего левого плеча.

— Вот здесь, — сказала она.

— Ну, — сказал он Мэдди, — по крайней мере, она не просит у нас разрешения проколоть себе язык.

Он думал, что это смешно. Мэдди шутки не поняла.

Но в принципе он был согласен с женой. Он не собирался позволять ей уродовать свое тело.

Ни за что.

Однако сейчас он подумал, что ее выбор был, по крайней мере, уместен. Роза. Распустившаяся роза.

Ведь она тоже расцветала, так ведь? Из худенького ребенка превратилась в молодую женщину. Бедра начали вырисовываться изящными волнами, расходящимися от талии. Груди медленно увеличивались.

Из-за очередного приступа кашля у него потекло из носа, и он направился обратно в ванную. Респираторное заболевание поразило не только грудную клетку, но также горло и носовые проходы. Интересно, заметила ли Мэдди, что в последнее время они расходуют гораздо больше туалетной бумаги?

Может, мне стоит с кем-нибудь поговорить, — подумал он. — Например, с психиатром. Я уверен, что все это меня угнетает.

Он сел на унитаз, высморкался, скомкал бумажку и бросил ее в смывной бачок. Высморкался еще раз. Он молчал об этом. Не хотел будить Мэдди. Был уверен, что пока не готов говорить с ней об этом. И не знал, будет ли готов когда-нибудь.

В браке были проблемы.

Так их называли Ламберт и Джорджи. Проблемы. Потому что у них они тоже были. Из них четверых только Ковелант, казалось, избежал мрачных сетей семейных неурядиц. Но ведь Ковелант и ни за кем не волочился, ни в поездках, ни после выступлений.

Фанер удивлялся, как ему это удается. От хорошего джаза ты возбуждаешься, как чертов кролик. Это в порядке вещей. Джаз просто… возбуждает тебя. Ключевое слово — возбуждает.

Но уже дважды Мэдди узнавала об этом. Дважды — это не так уж много, учитывая все обстоятельства. Но он решил, что этого достаточно. Для них теперь хорошим был день, когда они были сердечны друг с другом. Не враждебны или агрессивны.

Но и не совсем дружелюбны.

Он не хотел развода. Развод глубоко огорчил бы Лесли.

А он любил свою дочь всем сердцем. Всем телом и душой. Он любил ее так же сильно, как свою музыку, а может, даже больше.

Он не мог причинить ей боль. Ни за что на свете.

В коридоре он посмотрел на ее открытую дверь.

Может, ему стоит с кем-нибудь встретиться.

* * *

Она лежала без сна, думая о том, что собирается сделать.

В этом было мрачное удовлетворение, почти чувство гордости, когда все пришло в движение. Сделать это именно так. Сколько раз она думала об этом. Но она всегда не решалась, нервы, подводили ее в последнюю минуту. Но за последние несколько недель она достаточно часто слышала, как он напевает эту чертову песню, указывая ей путь.

И эта идея просто засела в ней. Песня зацепила ее. Гнев забагрил ее, и теперь она, наконец, туго натянула леску.

Одно дело — спать с кем попало у нее за спиной. Не зря она всегда считала слово "поклонница" уменьшительным. Она могла жить с этим. И жила уже много лет.

Но это было совсем другое дело.

Это была глухая ярость, которая жила в ней так давно, что она уже и не помнила, когда это началось. Она никогда не говорила об этом. Она просто смирилась с ней, как подобает христианке. У нее была своя вера. Даже если у него никогда веры не было.

Фил Фанер был язычником до мозга костей.

Когда-то ей это в нем нравилось.

Она вспомнила их первые дни вместе. Воспоминания должны были быть приятными, но это было не так. Она работала помощницей у художника, известного и плодовитого в 60-е, но теперь, когда ему было далеко за семьдесят, потихоньку сдающего позиции, — а иногда сдающего позиции совсем не так тихо.

Она была у него на побегушках. Это было ниже ее талантов и способностей. Посадить его в машину вовремя. Отвечать на странные, взволнованные, иногда разъяренные звонки в два или шесть утра. Забирать его краски и принадлежности в магазине "Lee's Paints" на 57-й улице. Доставлять его картины, эскизы или литографии.

Даже делать покупки для его жены, черт побери! Господи! Через что ей пришлось пройти!

Он был грубым, а его поручения были непредсказуемы.

Ей часто хотелось выпить после работы, а поскольку она не пила в одиночку, — ее отец пил, и посмотрите, что с ним случилось, — а недалеко от ее квартиры на 68-й улице был тихий маленький бар, похожий на те бары в Гринвич-Виллидж, где, спустившись с улицы на несколько ступенек, попадаешь в полумрак, и где звучит хороший тихий джаз, где ты можешь сидеть среди хорошо воспитанных ньюйоркцев, принадлежащих к верхушке среднего класса, и женщина здесь может выпить бокал-другой "Шардоне" и поболтать с другими посетителями, не чувствуя себя какой-то бродяжкой, ищущей, кого бы подцепить.

Однако он, его басист Ламберт и барабанщик Джорджи не преминули с ней поболтать. Они были умными и веселыми собеседниками, поэтому, когда они втроем встали с барных стульев, чтобы выкурить по сигарете на улице, и спросили, курит ли она тоже, — а в те дни она курила, — то пригласили ее присоединиться к ним. Стоял теплый весенний вечер, только-только начало смеркаться. В какой-то момент Ламберт и Джорджи вернулись в бар, а она и Фил Фанер — тот Фил Фанер — закурили и продолжили разговор о ее работе и ее собственных картинах, и она почувствовала притяжение. Магнетизм. И когда на следующий вечер он пригласил ее на ужин, она согласилась.

Выпивка и ужин — вот и все, что было между ними пару недель, а потом — выпивка, ужин и постель, и он был очень хорошим любовником, очень внимательным к ней.

И она подумала, что он действительно очень внимателен. Он играл на ней, как на полноразмерном пианино. На всех клавишах.

А когда он спросил в постели жаркой августовской ночью, почему она не бросит эту гребаную работу, не выйдет за него замуж и не займется живописью, она ответила "да", и два месяца спустя они прибыли в канцелярию городского секретаря для оформления брака.

И примерно через год после этого она забеременела.

Это было тринадцать лет назад. Тринадцать лет — долгий срок. Сначала хорошее, потом плохое. Потом очень плохое.

Этому тринадцать лет.

Впереди у этой семьи было еще слишком много лет.

Это должно было закончиться.

Она чуть не расплакалась, но перестала плакать. Она всегда хорошо скрывала слезы, как ей казалось. У нее был макияж. А то и вовсе простуда, просто насморк. Но окончательно она перестала плакать всего несколько недель назад, когда услышала, как он репетирует перед выступлением, снова и снова играя эту песню, и она узнала слова в мелодии с пластинки, которая была у нее в колледже: "Гарпун глубоко вонзается в тело кита".

Сегодня ночью она выпустит кита на свободу.

Ее дочь Лесли просыпалась от ее прикосновения медленно, словно под действием наркотика. Она всегда крепко спала и фактически, с семи до девяти лет писала в постель.

И это было первой подсказкой. Ночное недержание мочи, начавшееся так поздно.

Ей следовало понять это много лет назад.

Если бы она это сделала, их бы сейчас здесь не было. Здесь, в этой постели.

Проснувшись, дочь протерла глаза и спросила:

— А? — а она прижала два пальца к ее губам.

Губы были теплыми со сна.

— Я хочу, чтобы ты пришла в нашу комнату, — прошептала она, — и легла в постель.

— А? — спросила она.

— Не задавай никаких вопросов, — сказала она, — просто делай, как я говорю. Я люблю тебя. Мы поменяемся местами. Понимаешь?

Она смотрела, как постепенно расширяются глаза дочери. Затем, спустя, как ей показалось, очень долгое время, та кивнула. Всего лишь легкий кивок в знак понимания того, что между ними что-то произошло. Но этого было достаточно. Она соскользнула с кровати и направилась через комнату.

— Не забудь закрыть дверь, — сказала она. — И выключи свет.

Она подождала, пока не захлопнется дверь, а затем потянулась за кухонным ножом из нержавеющей стали, который она наточила сегодня рано утром, и который лежал под шарфом на ночном столике рядом с ней, легла, натянула на себя одеяло и повернулась спиной к коридору и открытой двери.

Песня крутилась у нее в голове. Старая аппалачская народная баллада. Она успокаивала ее. Она услышала Джоан Баэз, ее сладкое тонкое сопрано. Она услышала свое детство:

Не пойте песен о любви, вы разбудите мою маму.

Она спит здесь, рядом со мной.

А в правой руке у нее серебряный кинжал.

Она говорит, что я не могу быть твоей невестой.

Она не знала точно, что будет делать с ножом, но впервые за этот долгий день и ночь дышала легко и ждала, когда он придет.

Перевод: Гена Крокодилов

Послесловие

В прошлом году Джонатану Мэйберри пришла в голову замечательная идея создать антологию, которую он назвал "Out of Tune", — из рассказов, вдохновленных старинными народными балладами Англии, Ирландии, Шотландии, Уэльса и Америки. Он привлек к работе четырнадцать человек, чтобы мы воспользовались в рассказах нашими любимыми мелодиями.

"Серебряный кинжал" всегда была одной из моих любимых.

Я хотел дать маме действительно вескую причину вооружиться им.

В одно мгновение

Jack Ketchum. "That Moment", 2010

Старый кот моргнул, сосредотачиваясь.

А затем был потерян для нее навсегда.

Послесловие

Итак, послесловие длиннее самого рассказа. Я написал его для антологии Роберта Свартвуда "Hint Fiction", состоящей из произведений объемом не более двадцати пяти слов, которые указывают на более широкий мир рассказов до и после. Классика, конечно же, — "Продается детская обувь, ни разу не надеванная" Эрнеста Хемингуэя.

Я не Хемингуэй. Но надеюсь, что если вы, как и я, любите животных, то это произведение сможет хоть немного разбить ваше сердце.

Перевод: Гена Крокодилов

Старые песни

Jack Ketchum. "Oldies", 2014

Иногда мне кажется, что я смотрю свой старый домашний фильм, а катушка застревает в проекторе, и, прежде чем я успеваю остановить ее, отдельные фрагменты начинают сгорать. Края пленки скручиваются.

А может, фильм не такой уж и старый.

Вот на что это похоже.

Она сидит передо мной в изножье кровати и рассказывает мне историю. Ее зовут Мэдлин. Мэдди. Она почти на фут выше меня, но это не заметно, когда она сидит. Она улыбается, наклоняясь ко мне.

Это рассказ о нашей первой совместной поездке из Нью-Йорка в Калифорнию и пребывании в доме Джона в Лагуна-Бич, доме на сваях. Дом спустя годы рухнул с горы. Она говорит о Хэллоуине, который скоро наступит, и о том, как в тот Хэллоуин мы изменили порядок вещей, ходя от двери к двери и раздавая угощения вместо того, чтобы их получать. Трое очень обкуренных взрослых.

— И тот здоровяк с бородой был единственным, кто захлопнул дверь перед нашим носом, — говорит она.

Я это помню. Похоже, он нас испугался.

— Ты была феей, — говорю я ей. — Я — пиратом, а Джон — чудовищем Франкенштейна.

— Ты была очень милым пиратом.

— Неужели?

— Да.

Я киваю, улыбаясь.

— Помнишь, у него был большой старый "Бентли"? — говорит она.

— Он был хвастуном. Слишком быстро разбогател. Но нам он нравился, правда?

— Да, нравился.

Она замолкает, натягивает покрывало на мою грудь и откидывается назад, чтобы посмотреть на меня. Своим оценивающим взглядом. Затем опять улыбается, встает и поправляет покрывало на том месте, где сидела, так что теперь кажется, будто ее там вообще никогда не было. Она собирается уходить.

Подходит и целует меня в щеку. Я бы предпочла, чтобы она поцеловала меня в губы. Не знаю, почему она этого не делает. Это не возбраняется.

Но я ничего не говорю.

— Люблю тебя, — говорит она.

Она берет корзину с бельем.

— Белье верну послезавтра.

— Ты его забираешь?

— Да.

— Зачем?

— Его нужно постирать, Хелена. Ты носила его всю неделю.

— Да?

Я этого не помню.

— В ящике есть свежее. Хорошо?

— Это ты его принесла?

— Да, я.

Я должна была это запомнить.

— Хочешь чего-нибудь, прежде чем я уйду? Лимонада?

Не уходи, — думаю я.

Но я ничего не говорю. Я просто отрицательно качаю головой.

— Включить телевизор?

Это меня немного бесит.

— Я сама могу это сделать. Я же не инвалид.

Кажется, она этого не замечает или просто игнорирует меня.

— Ладно, увидимся завтра, — говорит она.

Она улыбается, машет мне рукой и открывает дверь.

— Ты завтра придешь?

— Да, — говорит она.

И уходит.

Я встаю и иду на кухню, чтобы взять пульт с кухонного стола, где, я уверена, кто-то из нас его оставил, но его там нет. Я помню, что он там был, но он исчез. Я смотрю на диван, но его там тоже нет. Я возвращаюсь в спальню и смотрю на подоконник, а там он на виду, черт возьми, там он находился все время, и я могла бы дотянуться до него, не вставая с кровати, и все это время я задерживаю дыхание, но перестаю это делать, делаю глубокий вдох и включаю телевизор. Там показывают что-то, чего я никогда раньше не видела, какую-то драму.

Хорошо.

* * *

У меня есть ванная. У меня есть спальня. У меня есть шкаф.

Хотя иногда я о нем забываю.

На кухне есть раковина, холодильник и стол справа от входной двери, рядом с гостиной. В шкафу есть тарелки и кружки, но нет стаканов.

* * *

— Какое сегодня хочешь мороженое?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Она открыла мне дверь. Она всегда так делает. Она настояла, чтобы я надела свитер, хотя я знаю, что на улице тепло. Так всегда бывает. Она закрывает за мной дверь. На моей двери над почтовым ящиком висит табличка с надписью "Хелена Колбин". Не просто Колбин, как на почтовом ящике, а мое полное имя. Меня это каждый раз раздражает. Кажется слишком знакомым.

К тому же это оскорбительно. Я знаю свое собственное имя.

Мы идем по коридору мимо столовой и комнаты отдыха, и в обоих этих местах есть люди, но я не обращаю на них внимания. Я не хочу, чтобы они меня беспокоили. Я просто продолжаю идти.

— Шоколадное, — говорю я ей.

— Звучит неплохо, — говорит она.

Кажется, она куда-то спешит.

На улице тепло. Я знала, что так будет.

В машине она закуривает сигарету и открывает окно, чтобы выпустить дым. Она тактична.

Сначала я нервничала из-за машины, но она хорошо водит и включает радио, что меня успокаивает. Это делает музыка. Мужчина поет песню "Как летит время" с красивым струнным сопровождением, я не узнаю голос, но песня классическая. Это правильное слово. Классическая.

Я напеваю.

Ты должен помнить об этом. Поцелуй все равно остается поцелуем…

Когда песня заканчивается, начинается другая, и я ее не знаю. Или знаю, но вроде как не знаю.

Эта не очень приятная. Хорошая, но не такая приятная.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Есть мороженое, — говорит она. — Помнишь?

— Конечно, помню.

Я думаю об этом некоторое время и слушаю музыку.

Кондиционер работает на полную мощность. Она докурила сигарету и закрыла окно, и хорошо, что она все-таки настояла на свитере, потому что здесь становится холодно.

— Кстати, где мы, черт возьми, находимся?

— Лорел Паркуэй, Хелена. Ты была здесь миллиард раз.

Она указывает направо.

— Видишь? "Сбережения Фэрвью". Наш банк.

Я этого не помню.

Я такая глупая. Как я могу не помнить свой собственный банк? Если только она не врет мне по какой-то причине, но я не знаю, зачем ей это. Другие люди — да. Но не Мэдди. Она бы не смогла. Никогда. И я всегда абсолютно честна с ней.

Как сейчас.

— Ненавижу этот цвет помады. Почему так много красного? У тебя такие красивые губы. Пусть такими и остаются.

— Это ты пользуешься помадой, Хелена. У тебя она и сейчас на губах!

— Но не такая красная.

Красный цвет напоминает мне кровь. Цвет крови, когда я маленькой девочкой упала на лед на катке и рассекла подбородок, и кровь испачкала мой белый зимний свитер, и мне пришлось накладывать швы, из-за чего я выглядела так, словно по моему лицу прошлась крошечная гусеница.

Я хорошо это помню.

Это пугает меня. Это может случиться снова. Со льдом или безо льда.

Я слушаю музыку. Пытаюсь подпевать. Но ничего не получается. Я просто не знаю эту песню.

Мы заезжаем на парковку. Я вижу вывеску. Кафе-мороженое "Бен и Джерри".

Внутри я прошу Мэдди заказать мне две порции пеканового масла. Себе она заказывает мокко.

— Кофе будем пить?

— Да, конечно, — говорит Мэдди.

— Я люблю черный.

Мэдди знает об этом, поэтому мне не придется разговаривать с официанткой. Я не хочу отвечать на вопросы.

Это симпатичное местечко в веселых тонах, со стойкой, стульями и столиками у окна, так что можно наблюдать за проезжающими по шоссе машинами, и внутри очень светло, даже светлее, чем снаружи в четверть второго пополудни, судя по моим часам, которые Мэдди подарила мне на какой-то день рождения.

Она открыла конверт и вытащила несколько фотографий. Протягивает их одну за другой через стол.

— Совсем новые, — говорит она. — Пришли сегодня по почте.

Первая — фотография трех женщин, все они блондинки, как и Мэдди, но немного полноватые, что совсем не похоже на Мэдди. Они улыбаются и машут тому, кто держит камеру. Похоже, позади них находится бар, люди сидят на табуретах, и там довольно темно.

Я в замешательстве.

— Почему я на это смотрю? Кто эти люди?

Она указывает на каждую в отдельности.

— Пэт, Салли и Рикки. Мои сестры. Помнишь? Это на вечеринке в честь помолвки Пэт. Она наконец-то собирается выйти замуж за этого парня, хотя я не знаю почему, они живут вместе уже семь лет, не заводят детей, и хотя она не говорит об этом прямо, у меня такое чувство, что у Пэт все-таки менопауза. Моим родителям на это наплевать, так что дело не в этом. После нас с тобой, и после второго аборта Салли они махнули на нас рукой. Может, это из-за налогов или чего-то еще. Но…

Она протягивает мне вторую фотографию. Ее сестра Пэт и какой-то незнакомый мне парень.

— …посмотри, какими счастливыми они выглядят вместе! Может, этот брак все-таки что-то значит для них. Не знаю…

Она протягивает мне еще одну фотографию.

Мальчик-подросток, корчащий глупую рожу в камеру. То же место.

— Это сын Рикки, Филип. Ты познакомилась с ним, когда ему было лет шесть или семь. В следующем году он заканчивает школу.

Я протягиваю фотографии обратно. У нее осталась еще одна, наполовину внутри, наполовину вынутая из конверта, но я не хочу ее видеть. Я не хочу никого из них видеть, черт возьми. Я понятия не имею, почему она так со мной поступает.

— Давай рассчитаемся, пожалуйста! — говорю я ей. — Мы можем просто уйти отсюда?

— Ты еще не допила кофе.

— К черту кофе!

Я, наверное, говорю это слишком громко, потому что она снова бросает на меня оценивающий взгляд, но на этот раз он еще и сердитый.

Она злится из-за того, что я злюсь. Это несправедливо. Но с моей стороны было глупо так говорить, я знаю. Глупо.

Она машет официантке, которая подходит и спрашивает:

— Вы уже закончили? — снова вопрос.

И Мэдди говорит:

— Да, спасибо, — достает из кошелька в сумочке кредитную карточку и протягивает ей, даже не взглянув на счет.

Должно быть, она действительно доверяет этой женщине. Не могу сказать, что я ей доверяю.

— Спасибо за мороженое, Мэдди, — говорю я ей. — Оно действительно было вкусным.

Так и было. Но это похоже на какое-то неубедительное извинение.

А потом мы снова оказываемся в машине, радио включено, и песня кажется почти знакомой. Я пытаюсь напевать. Но у меня не получается.

— Что это за песня? Как она называется?

— "Люби меня или оставь". Это Брайан Ферри. Альбом "Как летит время".

Значит, это не радио. Это как-там-называется. Компакт-диск.

Я думаю об этом некоторое время. Люби меня или оставь.

Я поняла. Теперь я могу напевать. Что я и делаю.

— А какая была раньше? — спрашиваю я.

— "Как летит время" Та, которую ты пела.

— Да нет же, ради Бога. Эту я знаю. Другая.

— А… "Где или когда".

— Эту я тоже знаю. Это была не она.

— Это была "Где и когда", Хелена.

— Это была не она, черт возьми!

После этого она со мной не разговаривает. Я просто слушаю музыку, а она просто ведет машину. Она заезжает на парковку.

Я знаю это место.

— Я не хочу сюда. Я хочу домой, Мэдди.

— Это и есть твой дом.

Она выключает двигатель, отстегивает свой ремень безопасности, потом мой, открывает дверь машины, и у меня нет выбора, я должна сделать то же самое.

Мы идем через парковку.

— Джордж в доме? — спрашиваю я.

— Джорджа больше нет, Хелена.

— Что это значит?

Джордж — это мой кот. Наш кот. Мы взяли его из приюта. Еще котенком.

Она идет быстро. Мне приходится спешить, чтобы не отстать от нее. У меня все дрожит внутри. Мы поднимаемся по ступенькам, потом идем по коридору, и вы можете сказать, что мне не нравится это место. Вы можете так сказать, и будете совершенно правы.

Я начинаю чувствовать панику. Как будто коридор слишком длинный, потолок слишком низкий, свет слишком тусклый.

Я беру ее за руку, она отпускает меня, немного замедляет шаг и улыбается мне. Мы снова друзья. А потом появляется дверь с почтовым ящиком, на которой написано "Хелена Колбин". Мое полное, черт возьми, имя. Не понимаю, зачем им нужно мое полное чертово имя на двери. Она открывает ее своим ключом, и мы заходим внутрь.

— Завтра меня здесь не будет, — говорит она. — У тебя прием у врача в десять, но тебя заберут, так что не волнуйся.

Она сказала не волнуйся. Какой прием? Какой врач?

— Завтра вторник, увидимся в среду. По дороге я заберу твои лекарства и продукты. Я составила список покупок. Хочешь посмотреть?

Я отрицательно качаю головой.

— Возможно, ты захочешь кое-что добавить.

Я качаю головой.

Не уходи, — хочу я сказать.

И, возможно, она немного читает мои мысли, потому что внезапно становится грустной, тянется ко мне и крепко обнимает. Я вообще не люблю, когда ко мне прикасаются нормально, не говоря уже об объятиях, но в этот раз все в порядке, все хорошо, все отлично. И когда она наконец отпускает меня, я понимаю, что мои руки тоже обнимают ее, и я помню, что так было всегда, и мне хочется снова сказать ей: Не уходи. Пожалуйста.

Но я этого не делаю.

И она уходит.

* * *

Мэдди все еще спит, когда за мной приходят, и я откатываюсь от нее, напуганная до смерти, и прячусь под кроватью, и я одета во все красное. Красное, как кровь. Юбка, блузка, свитер, носки, туфли — все красное.

Я просыпаюсь со звоном в ушах, вижу звезды и мочусь в постель. Я знаю это, хотя еще темно. Я чувствую запах. Я чувствую ее. Теплая подо мной, но уже остывшая между бедер. Я задеваю прикроватную лампу. И да, я обоссала эту чертову кровать.

Мне нужно убраться. Они не должны это видеть. Я им не позволю.

Кем бы они ни были.

Я напугана, и это не сон.

Я плачу, лицо мокрое, и я вытираю его, потому что это слезы, конечно, я знаю это, но на ощупь они похожи на кровь.

Я спускаю ноги с кровати и направляюсь в ванную, но нет, это шкаф. Ванная вон там.

Я стягиваю с себя промокшую ночную рубашку и бросаю ее в ванну. Открываю оба крана в раковине, но вода слишком холодная, я ее регулирую, и она становится слишком горячей, но, наконец, я добиваюсь нужного результата, беру белую салфетку и мою задницу и бедра, но я забыла мыло, надо вымыться с мылом, так что я беру его и как раз на середине мытья правого бедра я падаю.

* * *

Мне ничего не снится. По крайней мере, я так думаю.

Когда я просыпаюсь, я лежу на полу в ванной.

Кто-то стучит во входную дверь. Как давно они это делают? Стук звучит сердито. Я слышу, как ключ поворачивается в замке. Звук одновременно громкий и тихий. Щелчок, шепот.

Я приподнимаюсь на локте, но это все, что я могу сделать. Раковина кажется далекой, и я знаю, что если бы я могла до нее дотянуться, то смогла бы и встать, но не могу. Что я могу сделать, так это стащить полотенце с вешалки, потому что оно висит низко, и я это делаю. Я не знаю, почему.

Тогда я делаю вот что. Я прикрываюсь.

Когда они приходят за мной, я снова плачу, потому что надо мной склоняются мужчина и женщина, и мужчина видит мою грудь, а я не могу прикрыть все, черт побери, но они разговаривают со мной, поднимают меня с пола, эти люди, которых я не знаю, но которые, кажется, знают меня, и я не понимаю, о чем, черт возьми, они говорят, но в их голосах нет злости. Так что, я думаю, все в порядке.

Они провожают меня обратно в спальню и усаживают на стул.

Потому что кто-то обоссал кровать.

Я.

Это я помню.

* * *

— Хелена!

Она вбегает в мою комнату. Это очень красивая женщина примерно моего возраста, но с чересчур красной помадой на губах. Она выглядит испуганной. Ее лицо, обращенное ко мне, выглядит так, будто она чего-то боится, так что, возможно, и мне стоит испугаться.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого. Я крепко зажмуриваю их. Я отказываюсь бояться. Я просто не хочу этого видеть.

Когда она садится, я чувствую, как кровать рядом со мной прогибается, а потом ее руки обнимают меня, и я чувствую запах свежескошенной травы и цветов, и вдруг я о чем-то вспоминаю.

— "Мисс Отис сожалеет", — говорю я ей.

— Что? — спрашивает она.

— Песня. "Мисс Отис сожалеет". Мисс Отис сожалеет, она не сможет сегодня пообедать. Предыдущая песня. Вот и все.

Я напеваю ее для нее точно в такт.

Я открываю глаза и смотрю на нее. Она не напугана. Больше нет.

Она плачет.

Я тоже. Я не знаю, почему я плачу, но мы молчим вместе, и это хорошо. Я могу жить с этим какое-то время.

И если я смогу, если я очень постараюсь, я вспомню.

— Посвящается Джоанне Моран

Послесловие

Если вы пишете ужасы, вам часто задают вопрос.

Так что же вас пугает?

Мой ответ всегда один и тот же — болезнь Альцгеймера.

Сама мысль о болезни Альцгеймера долгое время пугала меня. Я думаю, нужно быть немного сумасшедшим, если этого не бояться. Но потом мама моего старого друга заболела ею, и мне довелось лично наблюдать, что болезнь делала с ней на протяжении нескольких лет, пока росла и развивалась внутри нее.

Смотреть на это было больно.

Я хорошо ее знал. И я чувствовал ее тревогу, разочарование, страх и растерянность по мере того, как женщина, которой она была, медленно уходила. Когда-то она была медсестрой, и хорошей медсестрой. В одном памятном случае мне довелось испытать на себе ее умную и нежную заботу, и я могу лично подтвердить это. Весь этот ум, знания, работоспособность, характер — все это исчезает.

Так что кое-что из того, что я здесь написал, я наблюдал сам. Но большая часть почерпнута из моих многочисленных бесед с ее дочерью Джоанной Моран, которой посвящен этот рассказ и которая послужила прототипом Мэдди. Я считаю, что любовь есть любовь, какие бы формы она ни принимала.

Перевод: Гена Крокодилов

Краткий миг

Jack Ketchum. "Seconds", 2016

Однажды ярким августовским днем, когда они закончили заниматься любовью, она повернулась к нему и сказала:

— Нам нужно поговорить, тебе и мне.

Он улыбнулся. Нам с тобой.

Всегда профессор, всегда правильно изъясняющийся. Он и должен был сказать "нам с тобой".

Точный, вплоть до мелочей. Кто еще был в этой комнате? В этой постели.

Ты и я.

— Ладно. Говори, — сказал он.

Солнце, проникавшее в открытое окно, блестело на его вьющихся волосах, гладило нежный пушок на руке. Могла ли она сказать ему это? Сколько раз она собиралась сказать ему, хотела сказать. Ужасная вещь — влюбленность. Твои секреты больше не могут принадлежать тебе. Они просят, чтобы ими поделились.

Он лежал, подперев подбородок рукой, локтем упираясь в кровать между ними. Смотрел на нее и ждал, на его губах играла улыбка. Она чувствовала его тепло, более влажное, чем солнечный жар, живое.

— Как долго это продолжается? — спросила она.

Ему не нужно было, чтобы она переводила. Как долго мы вместе?

Он рассмеялся.

— Почти четыре месяца. С конца семестра. Через неделю после выпуска. Ты уже забыла?

— А что ты вообще обо мне узнал? За все это время.

Он окинул взглядом комнату, словно в поисках улик. Простая антикварная мебель — шкаф из орехового дерева, прикроватная тумбочка розового дерева, аккуратный комод и трехстворчатое зеркало. Кровать с балдахином.

Ее картины на стенах, которые он считал замечательными. Она повесила их только в спальне. Старик, спящий на разбитом городском тротуаре, с опрокинутой пустой жестяной кружкой в руке. Мужская фигура, показанная сверху, приближающаяся в темноте к освещенному окну третьего этажа, за которым маячит женский силуэт, одной рукой приподнимающий занавеску. Голый древний дуб на фоне зимнего неба, его отростки печально тянутся к небесам.

— Руки, — сказал он. — Ты любишь руки.

Она взяла его руку.

— Да, — сказала она. — Что еще?

— Тебе нравятся художники-экспрессионисты.

Она кивнула.

— Что еще?

— Ты — потрясающая учительница. Ты невероятна в постели. У тебя самая нежная кожа, к которой я когда-либо прикасался. И я уверен, что ты меня любишь. Я прав?

Он так молод, — подумала она. — Ему нужно услышать это снова, хотя я уже говорила ему это дюжину раз или больше, и разными способами. А однажды, под фонарем в парке, при такой яркой луне, какой я никогда не видела, тихо сказала вслух. И он сказал мне то же самое.

— Да, — сказала она. — Да. Я люблю тебя.

Всего второй раз. За все это время.

Она наклонилась и поцеловала его, чувствуя, как ее губы становятся мягкими под его губами. Ее решимость начала ослабевать. Отраженный солнечный свет проникал в окно и рассекал ее обнаженное бедро. Она отвернулась.

— Что еще? Что еще ты знаешь?

Подыгрывая ей, он вздохнул.

— Давай посмотрим. Ты была замужем однажды, кажется, шесть лет. Шесть, верно? Ты — деревенская девушка, переехавшая в город. У твоего отца был бар. Ты единственный ребенок в семье. Ты любишь "Шардоне" и разливное пиво, крабов в мягкой скорлупе и итальянскую кухню. Красный соус, а не северный. Ты настоящая блондинка. Ты…

— Как ты думаешь, Колин, сколько мне лет?

— Сколько тебе лет? — он рассмеялся. — Ну… ты старше меня.

— Я серьезно. Сколько мне лет?

Она смотрела, как он размышляет.

— Хорошо. Ты была замужем шесть лет. Сколько ты проучилась в университете? Десять? А твой муж… ушел… до этого. У тебя есть степень магистра, так что это шесть лет учебы в колледже. Когда я думал об этом, что, должен сказать, бывает нечасто, то есть, когда я подсчитывал, я всегда думал, что тебе за сорок. Сорок пять? Где-то так. Хотя ты выглядишь намного моложе. Но ты и так это знаешь.

Она почувствовала, как вся тяжесть этого чувства оседает у нее в груди. В глухом биении сердца. В ладонях ее рук. В холодной уверенности, что она его потеряет. Она так давно не позволяла себе волноваться. На улице внизу трижды быстро просигналил автомобиль. Она услышала шорох шин, словно по осколкам стекла.

— Я родилась 10 ноября 1939 года. Через пять минут после полуночи. Президентом в то время был Франклин Делано Рузвельт. Нацисты собирались уничтожить варшавских евреев. В том году фильм "Унесенные ветром" получил Оскара.

— Через три месяца мне будет семьдесят шесть. Семьдесят шесть лет.

Он снова рассмеялся. На этот раз короткий, озадаченный смешок.

— Прошу прощения?

Все это просто нелепо, — подумал он. Он вгляделся в ее лицо в поисках намека на шутку.

Его там не было.

Как такое может быть?

Вместо этого он увидел на ее лице напряжение. Мерцание в глазах. Он увидел страх.

— Это не смешно, Мириам.

— Я перестала стареть, — сказала она, — когда умер Тодд, мой муж. Возможно, в тот самый день. Просто перестала. Вот так. 8 сентября 1974 года. Мне было тридцать четыре года.

Она посмотрела ему в глаза.

Он мне не верит. Он думает, что я сумасшедшая, — подумала она.

— Я не сумасшедшая.

Он отпустил ее руку.

— Эй, я никогда этого не говорил. Это шутка, да? Странная. Но шутка.

— Никаких шуток. Тодд умер в тот день, когда Форд помиловал Никсона.

Это было безумие. Ему тогда был год. В какую игру она играла?

— Ты злишься.

— Нет, и не собираюсь.

— Я вижу это по твоему лицу.

— Я просто не понимаю, зачем тебе…

— Позволь мне кое-что тебе рассказать, хорошо? Ты можешь немного меня потерпеть?

Конечно, он мог. Он был влюблен в нее примерно с середины первого месяца курса ее лекций "Продвинутая акриловая живопись: От натюрморта к абстракции" на четвертом курсе. Влюбился быстро и сильно. Именно благодаря ей он не бросил живопись. Вернее, вернулся к ней после трех лет работы в цифровом дизайне. Ее он рисовал уже три раза, по памяти, но еще не показал ей рисунки.

Хоть это и было безумием, но он послушает.

— Мой отец родился в 1908 году. Во время сухого закона он занялся бутлегерством — самостоятельно изготавливал виски и держал питейное заведение на шоссе 31 с азартными играми в задней комнате. Когда появилась Двадцать первая поправка, он превратил его в бар и закусочную. Там были однорукие бандиты, и мы с друзьями целый день кормили их стальными пулями, пока наши родители сидели в баре.

— Моя мать разводила цыплят на заднем дворе, и иногда один из них отправлялся на плаху. Я помню первое увиденное мной обезглавливание цыпленка. Помню звук ножа, опускающегося на покрытый шрамами и пятнами старый пень, клюв цыпленка открывается и закрывается, глаза моргают, пока его обезглавленное тело несется через двор. Моя мать смеялась, а я в ужасе выскочила через заднюю дверь и притаилась у клозета.

— Но этот бар пошел мне на пользу. Благодаря ему меня отправили в колледж. Первой в нашей семье. Но родителям не нравилось, что я специализируюсь на искусстве, хотя мои акварели, в основном пейзажи, висели по всем стенам ресторана. Дешевый декор, наверное. Они были не очень хороши. Родители настояли на том, чтобы я стала специалистом в области образования. В те времена женщины шли в учителя, медсестры, секретарши или вообще никуда не шли.

— Я получила степень магистра образования, что их удивило. Они думали, что я буду работать в средней школе. Но я решила, что если уж преподавать, то в колледже. И я по-прежнему считала живопись своим главным занятием. То, чего я хотела больше всего. Время от времени я устраивала выставки. Местные, ничего особенного. Но я выставлялась. К тому времени я писала маслом и акриловыми красками, и моя тематика изменилась. Больше никаких пейзажей, никаких натюрмортов. Я рисовала то, о чем читала в книгах Хемингуэя, Стейнбека, дюМорье, Невила Шюта, Джона О'Хары. Или в журналах и газетах. Работала с фотографиями в "Life" или "Look". Воровала довольно бесстыдно. Не кинозвезд, нет, а людей. Реальных людей. Воровала уличные сцены, использовала старые фотографии времен Корейской войны, фото различных семей. Старалась четко выписать каждую деталь.

— Сделала серию работ о входах и выходах. Женщина заходит в цветочный магазин. Пожарный спускается по пожарной лестнице. Люди толпятся у вращающейся двери в "Macy's". Бармен выносит мусор через заднюю дверь в переулок. И все в таком духе. Шел 1967 год. Думаю, у меня была дюжина таких работ для выставки в общественном центре вместе с несколькими другими, более старыми работами.

— Выставка. Я занимаю свой стол. Сейчас середина дня. Никто ни черта не покупает. Затем появляется Тодд Марберт. Доктор Тодд Марберт. Подай мне сигарету, будь добр.

Пачка на прикроватной тумбочке была почти пуста. Придется купить еще, — подумал он. Это поразило его странной актуальностью. Какой бы странной и невероятной ни была эта история, сигареты понадобятся еще. Он вытряхнул сигарету для нее и одну для себя, прикурил сигарету для нее, а потом прикурил сам, откинулся на подушку и стал смотреть, как дым уплывает в открытое окно.

— Он купил картину. На ней была изображена женщина средних лет, сидящая в полированной стеклянной билетной будке кинотеатра, над ней висела табличка с надписью: Кинотеатр "LYRIC". Открыто до 4 утра, а под ней — Вход $1.00. На конторке — ваза с высокими гладиолусами. Справа от будки — две двустворчатые двери из прозрачного тяжелого стекла, как и стены позади нее. Сквозь них видны ряды лампочек на потолке вестибюля.

— Старомодный дворец кино.

— Совершенно верно. У женщины было неулыбчивое каменное лицо, на ней была аккуратная белая блузка, волосы туго стянуты в пучок, осанка почти военная, жесткая, идеальная.

— Леди, которая очень серьезно относилась к своей работе.

— Вот именно. Во дворце кино. В развлекательном центре. Я часто задавалась вопросом, какие фильмы там показывали. Я воспользовалась фотографией из журнала "Life". Афишы на ней не видно. Но мне понравилась ирония. Образ суровой женщины, раздающей что-то по сути тривиальное, заключенный в стекло и залитый светом.

— Я также часто думала, не напоминает ли она ему мать.

— Его мать?

— Знаешь старую поговорку: Прежде чем жениться, посмотри на мать. Я этого не сделала.

Она затушила недокуренную сигарету. Огонек потух.

— Я не буду рассказывать о хороших временах. Их было много, иначе я бы не вышла за него замуж. У него было много достоинств. Он был начитан, хорошо разбирался в истории искусств. Был умен, весел на вечеринках. Господи, а как он готовил! В постели он был, можно сказать, напорист, и тогда мне это нравилось, хотя он был категоричен в вопросах контрацепции и не хотел иметь детей. Он был на пять лет старше меня, успешный нейрохирург. Делал операции на позвоночнике. И, как я узнала позже, он был еще и чудовищем.

Она потянулась за окурком. Он протянул ей зажигалку. Она прикурила. Смахнула упавший уголек с простыни.

— Вначале он относился ко мне нормально. Хотя со временем стал настоящим чудовищем. Его практика находилась в городе, поэтому я переехала к нему за несколько месяцев до нашей свадьбы и устроилась преподавать живопись три дня в неделю в Лиге студентов-художников. И первые несколько лет мы были счастливы. Лига — это не университет, но она приносила немного денег, — хотя с его заработками мы в них не нуждались, — и оставляла мне достаточно времени для моей собственной работы. Он был очень занят. Делал операции в нескольких городских больницах. По крайней мере, до тех пор, пока не начали всплывать некоторые неприятные вещи.

Она снова затушила сигарету. Ей было интересно, как он это воспримет. Не было возможности узнать наверняка. Он внимательно слушал. Она решила, что на данный момент этого будет достаточно.

— Тодд причинял боль своим пациентам. Причинял им боль специально.

— Специально?

— Да. Умышленно портил результаты операций. Когда все закончилось, один из его коллег сказал мне, что никогда бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами, и что Тодд знал, как поступать правильно, но постоянно поступал неправильно. Две женщины умерли на его операционном столе. Одна из них истекла кровью. Еще две после операций не могли пошевелить ногами. Он оставил губку внутри одного человека и щипцы внутри другого. У одного человека после операции парализовало руки и ноги.

— Я ничего об этом не знала. Потребовалось больше года, чтобы вывести его на чистую воду и приостановить действие его лицензии, несмотря на жалобы полудюжины врачей и адвокатов. Что я точно знала, так это то, что последние два года нашего брака, пока все это происходило, он пугал меня.

— Он всегда был готов пропустить стаканчик-другой после ужина. Теперь он каждый вечер выпивал пять порций "Grey Goose"[174], а утром я находила остатки кокаина на журнальном столике в гостиной, — он даже не удосуживался убрать за собой. Он перестал со мной разговаривать. Когда я спрашивала, в чем дело, он либо замолкал, бормоча что-то о стрессе на работе, и выходил из комнаты, либо, что бывало чаще, набрасывался на меня, яростно крича, что это не мое гребаное дело, что я — назойливая сука, которая его не заслуживает, и на которой ему не следовало жениться. Сначала я была ошеломлена. А потом перестала обращать внимание.

— Он пугал меня, но никогда не бил. Если бы он это сделал, я бы ушла от него. Наверное, он это знал. Большую часть времени мы проводили в одной квартире, и это все, мы больше не были похожи на пару, — и так продолжалось два года. Не знаю, почему я осталась. Или даже как я осталась. Я была очень подавлена. Временами я не могла дышать. Я сильно похудела, весила около ста фунтов. Половина моей одежды была мне слишком большой. Я продолжала преподавать, хотя знаю, что мои уроки были уже не те. И продолжала рисовать. Нарисую что-нибудь и с отвращением выброшу, как будто это мусор. Подозреваю, что мои картины не были мусором. Но я больше не могла найти себя в том, что я рисовала, понимаешь? Как будто это не я. Теперь все это исчезло. Я больше не рисую.

— Я все еще любила его. Несмотря на то, что плакала по ночам. Я хотела ему помочь. Наша сексуальная жизнь закончилась, разлетелась ко всем чертям из-за кокаина и выпивки, но я все еще иногда подходила к нему, пыталась обнять его, пыталась дать ему понять, что все в порядке, что он может поговорить со мной, впустить меня, позволить мне ему помочь. Я делала это, пока он не попытался меня убить.

— В ту ночь он употреблял кокаин, и я это знала, но все равно лежала в постели рядом с ним, а от него пахло лекарствами, я это помню, от него ужасно пахло. Бог знает, какие таблетки он принимал, а я что-то говорила, пыталась его успокоить, а он повернулся ко мне, положил руки мне на шею и сказал: — Ты не понимаешь, да? Я убиваю людей. Мне нравится убивать людей. Я такой. Понимаешь? Убийца. Ты не понимаешь, да? Нет. Он назвал меня сукой, тупой сукой и начал душить, я не могла дышать, и мне было страшно, а у кровати стояла керамическая лампа, и я потянулась к ней и выдернула ее из розетки, у нее очень тяжелое основание, и я ударила его ею по голове, Уж не помню сколько раз, пока мы оба не покрылись кровью, и он встал и, шатаясь, вышел из спальни, и следующее, что я услышала, был звук захлопнувшейся двери, и он ушел. Лампа даже не разбилась. Я хранила ее много лет.

— Он пошел в бар "Mclean's" в восточной части города. Позже полиция спросила меня, не хочу ли я подать в суд на бармена за то, что он ему наливал спиртное. Я чуть не рассмеялась. К тому времени я уже перестала плакать. Но и смеяться не могла. А произошло вот что: он, спотыкаясь, вышел из бара прямо в поток машин, отъезжающих от театра. Его сбил красный внедорожник "Инфинити". Водитель и его жена приехали из пригорода, чтобы посмотреть спектакль. Водитель был дантистом. Тогда все и открылось. Все, что он сделал. А я перестала стареть.

— Это… невозможно.

— Ты так думаешь? Вдоль всего Бродвея, между южной и северной полосами стоят скамейки, и на следующий день я села на скамейку напротив нашей квартиры и закурила сигарету, было тепло для сентября, и я наблюдала за людьми по обе стороны улицы, идущими по своим делам: женщина с ногой в гипсе, парень, выгуливающий двух золотистых ретриверов, люди в шортах, люди в рабочей одежде, люди в футболках, галстуках и куртках, пожилая женщина с ходунками, смело идущая на желтый свет. И я больше не любила его. Ни капельки. Я любила себя. Ту, кем я была. Одну из этих людей. И я почувствовал, как что-то… просто отлетает от меня.

Он протянул руку. Она почувствовала сладкое нежное прикосновение его пальцев к своей щеке, прочерчивающих линию по подбородку к шее, словно дорожку из слез.

— Ты не можешь… Твое лицо, твоя кожа…

— Я могу доказать тебе это, Колин. С тех пор я была у пяти разных врачей. Я не неуязвима. Я не бессмертна. Я болею. Болею гриппом. У меня время от времени болит поясница, ты это знаешь. Я дважды ломала этот чертов большой палец. Смотри, он полностью деформирован, — она помахала рукой. — У меня есть все медицинские записи. Мне нужно сменить врача. Ты можешь понять почему. Сейчас я их принесу.

Она встала с кровати, и ее тело сказало ему, что это ложь. Так и должно было быть.

Он слышал, как она вошла в кабинет, как открылся и закрылся ящик с документами, слышал ее легкие шаги в коридоре, а потом она снова села рядом с ним на кровать и протянула ему толстую тяжелую папку.

— Посмотри на даты, — сказала она. — Прочти.

Он так и сделал. Она тихо сидела и наблюдала за ним, чувствуя биение своего сердца, осознавая тяжесть любви к нему, тишину в комнате нарушал только шелест переворачиваемых страниц, а ее жизнь казалась ей похожей на тонкие бумажные страницы в его руках, и вне ее.

Прошло полчаса? Или больше? Он закрыл папку.

— Расскажи мне все, — попросил он. — Расскажи мне все, что ты сделала, все, кем ты была.

* * *

Как быстро пролетело время, — подумала она. — Парос, Наксос, Амальфитанское побережье, Сент-Бартс, Сент-Джон. Она всегда видела его при свете. В этом патио, за этим окном, делая наброски под летним солнцем. Они вдвоем, делают наброски под летним солнцем. Бросают на лужайке мяч Руфусу, их сокровищу, которого четыре года уже нет на свете. В утреннем свете они вдвоем растянулись на кровати.

На этой кровати.

Теперь там лежал он.

Такой бледный. Его прекрасные вьющиеся волосы исчезли. Купол белой кости черепа, казалось, хотел прорваться сквозь тонкую оболочку синеватой кожи. Тени под его глазами опускаются все ниже и ниже.

— Колин? Ты можешь проснуться ради меня? Ты можешь проснуться ради меня сейчас?

Его веки дрогнули и открылись.

— Ты здесь.

— Конечно, я здесь.

Он облизал губы.

— Я так и думала, — сказала она.

Она поднесла соломинку в стакане с водой к его губам. Он отпил.

— Спасибо… тебе.

— Не за что.

Она погладила его по лицу, по подбородку.

— Тебе нужно побриться. Ты об этом знаешь?

Он улыбнулся. В его глазах вспыхнул огонек.

Да. Давай. Побрей меня, — подумал он. — Почему бы и нет? Она убрала руку и положила ее ему на грудь. Рак был внутри него. Как будто ее прикосновение могло остановить его расползание.

— Можешь что-нибудь съесть?

— Нет, — a потом: — Извини.

Она чувствовала, как дыхание переходит под ее рукой в короткие всплески. Его кулаки сжались по бокам.

— Колин?

Может, позвать Мэгги, медсестру из их хосписа? Она отослала ее на кухню пообедать. Он словно прочитал ее мысли.

— Все… в порядке, — сказал он.

Так и было. Боли не было никакой. Морфий позаботился об этом. Проблема с дыханием была случайной. Ему не нужно было дышать. Почему кулаки сжимались, он не знал. Они расслабились сами по себе, и это было лучше. Это было хорошо. На самом деле ему было хорошо, по-настоящему хорошо. Он мог бы снова заснуть, и это было бы просто и желанно. Но она хотела, чтобы он проснулся. А он хотел видеть ее. Посмотреть, как она заправляет волосы за ухо, как она делала это сейчас.

Такая красивая. Такая же, какой он встретил ее тридцать шесть лет назад. Прекрасные годы. Их картины на стенах свидетельствовали об этом, подтверждали это. Наблюдая за ней, он испытывал своего рода эйфорию, чувство правильности, равновесия. Она долго держала его за руку.

— Я готов, — сказал он.

— Уверен?

— Да.

А она? Она не была в этом уверена.

Теперь и она была готова.

— Тогда уходи, любовь моя, — сказала она.

Он закрыл глаза. Мгновение спустя она почувствовала, как его хватка ослабла под ее рукой, но все равно прижалась к нему и наблюдала, как вздымается и опадает его грудь, как выравнивается дыхание. Прошел час, а может, и больше, прежде чем его дыхание остановилось, и она поняла, что он мертв, поняла это по скрипу и боли в костях, по увяданию кожи, по истончению рук и помутнению зрения, и почувствовала, как ее отпускает жизнь, просто и постепенно, как лист в лучах осеннего солнца, когда они вместе падают на землю.

Спасибо Кевину Ковеланту

Послесловие

Этот идиот, которому доставляет удовольствие причинять вред своим пациентам, списан с реального парня, на которого мой веб-мастер, Кевин Ковелант, обратил мое внимание в электронном письме.

По какой-то причине у меня на доске объявлений уже несколько лет висела записка: "Ее муж умирает, и женщина перестает стареть". Не знаю, откуда я это взял, то ли прочитал об этом, то ли приснилось, то ли еще что. На моей доске много таких записей, например о болезни мозга, при которой нужно говорить то, что думаешь или о кошечке, поедающей тело, или о том, что любовь никогда не бывает плохой, но все равно проходит.

Кто знает, где я это беру? Через некоторое время я об этом забываю.

Так или иначе, по какой-то причине я соединил эти две вещи — злого доктора и нестареющую леди — и придумал историю любви.

Перевод: Гена Крокодилов