Jack Ketchum. "The Best", 2000

Когда слезы иссякли, осталась черная колонна, пронзившая ее сердце.

Она решила оставить ее там.

Они были в спальне. Их ссоры всегда происходили в спальне. Эта — была последней, и это было так, словно они были парой боксеров, расходящихся по своим углам. Он сел на кровать. Она села в кресло у туалетного столика. Оба курили "Уинстон". Оба молчали. Она была той, кто нарушил молчание.

— Томми, ты знаешь, что ты лучший из всех, кто у меня когда-либо был.

Ее голос все еще немного дрожал. Она решила, что это только к лучшему.

— Знаю. Ты сама мне сказала.

— Я буду скучать по этому. Я буду скучать по многому.

— Ага.

Она посмотрела на него, затем встала и начала расстегивать блузку.

Он застыл.

— Что ты делаешь?

— В последний раз, Томми. Ты сказал, что всегда будешь хотеть меня. Несмотря ни на что.

— Эй, послушай, я не…

— Ты сказал.

Она стянула блузку с плеч. Лифчика на ней не было. В свои тридцать пять лет ее грудь все еще была красивой, и она это знала. Он тоже. Она расстегнула молнию на юбке и позволила ей упасть. Она стянула черные шелковые трусики. Переступила через них и подошла к кровати.

— Слушай, Шила…

— Ты мой должник. Я хочу тебя, понимаешь?

Она наклонилась, расстегнула его ремень и ширинку, и теперь Джанин или не Джанин, но она видела, что он тоже хочет ее. По крайней мере, его тело хотело ее.

Этого было достаточно.

— Снимай.

— Хорошо, но послушай. Это ничего не значит, Шила. Я все равно завтра уйду отсюда.

Он выскользнул из своей футболки.

— Я знаю. Снимай.

Он оторвал свою задницу от кровати, и она стянула с него джинсы. Трусы слетели вместе с ними. Черная колонна в ее сердце теперь соответствовала тому, что поднималось над кроватью. Он посмотрел на нее.

— Неважно. Я все равно считаю, что это безумие. Но если хочешь — залезай.

— Сначала презик.

— О-о-о, ради Бога.

— Сначала презик, Томми. Ты думаешь, я хочу забеременеть? Прямо сейчас?

Она открыла ящик прикроватного столика, достала "Троянца"[198], сняла обертку и натянула его.

Когда они закончили, она сняла его. Как делала всегда.

* * *

— Привет, Джанин.

Молодая женщина, стоявшая в дверях, выглядела удивленной.

— Ты занята? Я чему-то помешал?

— Боже, Шила, уже за полночь.

Джанин, казалось, была готова сбежать в любой момент. Она плотнее запахнула ночную рубашку. Виновна, как смертный грех. Шила улыбнулась.

— Не волнуйся. Не то чтобы это было неожиданно. Люси Баскин сказала мне несколько месяцев назад, что, по ее мнению, вы влюблены друг в друга. Я просто смотрела в другую сторону, вот и все. Ты знаешь, как это бывает. Я не сержусь на тебя. Возможно, мы даже сможем остаться друзьями. Я просто хотела поговорить с тобой. Томми сказал, что, по его мнению, это было бы хорошей идеей.

— Томми сказал?

(Томми лежал в постели и храпел. Как обычно, после того, как они трахались).

— Да. Так что ты скажешь? Можно мне зайти на минутку? Всего на минутку?

— Ну, я… я… Думаю… Да. Конечно.

Она отступила в сторону, и Шила вошла, а когда Джанин, закрыв за собой дверь, обернулась, Шила нанесла ей сильный удар правой (апперкот) в подбородок, все еще улыбаясь и чертовски довольная шестимесячными уроками бокса, которые Томми назвал неженственными и, по сути, глупыми, потому что грабители не боксируют — На тебя нападают, — сказал он, — и Джанин сползла по двери, обмякшая, как мешок.

Шила полезла в сумочку за синими резиновыми перчатками, которые собиралась на днях использовать для чистки духовки, надела их, схватила Джанин за лодыжки и потащила по желтому, как моча, ковру в спальню, опустила ее ноги на пол, подхватила под мышки и усадила на диван-кровать. Она сняла пальто и повесила его на перила из искусственной латуни. Она сняла кроссовки и поставила их на пол рядом с сумочкой. Затем она подошла к шкафу Джанин в поисках подходящего ремня и нашла тот, который был не из дешевой искусственной кожи, забралась на кровать и разбросала подушки так, чтобы ей было удобно встать на колени, зажав голову Джанин между коленями, и надела ремень ей на шею.

Когда она начала тянуть, Джанин очнулась, кашляя и отплевываясь, и попыталась просунуть пальцы под ремень, но было уже слишком поздно, да и удары не слишком помогли. Шила весила килограмм на десять больше. Когда ее язык высунулся, а лицо из красного стало серовато-синим, она расстегнула ремень, встала с кровати и подошла к своей сумочке. Она отложила ремень в сумочку на потом. Затем она вернулась к Джанин.

Она разорвала ночную рубашку, отметив, что ее собственные сиськи были лучше, чем у Джанин, хотя в остальном, как она должна была признать, были молодыми и пугающе упругими, а затем сорвала с нее трусики и швырнула их на пол. Она потратила несколько минут на то, чтобы хорошенько поколотить тело, сосредоточившись на ребрах и голове, и делала это до тех пор, пока лицо не покрылось кровью, а костяшки пальцев не запульсировали. Она снова вернулась к своей сумочке. Она достала презерватив и булавку.

Презерватив был скреплен на конце проволочной лентой с покрытием, оторванной от упаковки буханки ржаного хлеба, поэтому она расстегнула его, гадая, жив ли еще кто-нибудь из этих маленьких парней внутри, и если да, то попытаются ли они оплодотворить мертвую Джанин.

Живую или мертвую, она знала, что это не будет иметь значения для тех, кто интересуется ДНК. Но все равно было интересно порассуждать.

А потом началась неприятная часть.

Ничего не поделаешь.

Ей пришлось раздвинуть ноги и войти в нее, раздвинуть ее. Это было нелегко, потому что она обнаружила, что мертвые не сильно смазывают тело, но потом она догадалась, что кровь подойдет не хуже и, на самом деле, будет выглядеть еще лучше. Синяки тоже. Ей пришло в голову, что на самом деле для копов это будет выглядеть так, будто Томми трахнул ее после того, как она была уже мертва.

Томми, один из тех некрофилов, вроде Джеффри Дамера? Томми? — эта мысль заставила ее хихикнуть.

Закончив, она надела презерватив на свой указательный палец в синей перчатке и проколола его кончик булавкой. Затем она вставила презерватив и нажимала до тех пор, пока не убедилась, что в нем почти ничего не осталось от Томми. Затем она сняла презерватив и собрала вещи. Презерватив и булавка были сложены в один пакетик на молнии, а резиновые перчатки — в другой.

И на этом все.

По дороге домой она выбросила сначала один пакетик, потом другой и, наконец, ремень из окна на дорогу, примерно в полумиле друг от друга. Когда она вернулась домой, Томми все еще спал.

Она разделась и забралась в постель.

Она почувствовала знакомое влажное тепло его тела рядом с собой и на мгновение подумала, как это печально, что он все равно уходит. Не туда, куда он хотел, а куда-то в другое место.

Раньше она говорила ему правду.

Чистую правду.

Он, безусловно, был лучшим из всех, кто у нее когда-либо был.

Перевод: Zanahorras