Так они и сражались. Прокуратура выстраивала стену из холодных, убийственных фактов, а защита пыталась проделать в этой стене как можно больше дыр при помощи предположений, сложных терминов и обвинений в некомпетентности полиции.

За закрытыми дверями комнаты для совещаний атмосфера была далека от скорбной. Она оказалась пропитана цинизмом и стратегическим расчетом.

— Я не могу больше это слушать, — процедила Ребекка, отбрасывая ручку на полированный стол.

Шел перерыв после утреннего заседания, где Нэнси Искандер давала свои показания.

— Она говорит и говорит… Все эти детали. Зачем присяжным все это знать? Это просто эмоциональное давление.

Ее главный адвокат, Энтони Мейнард, высокий мужчина в безупречном костюме за десять тысяч долларов, посмотрел на нее холодными глазами.

— Ребекка, ты будешь слушать. И не просто слушать. Ты будешь смотреть на нее. Не прямо, а искоса, с болью. Когда она начнет плакать, ты достанешь платок. Не три глаза, просто промокни. Мы репетировали. Твоя задача, не убедить судью. Твоя задача, расколоть присяжных. Нам нужен хотя бы один, кто увидит в тебе не монстра, а такую же женщину, мать, страдающую от ужасной трагедии.

— Но я и есть страдающая! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучало искреннее возмущение. — Моя жизнь разрушена!

— Сосредоточься, — вмешался второй адвокат, специалист по работе с присяжными.

Он указал на схему рассадки жюри.

— Номер семь, женщина в очках. Она учительница. Смотри на нее, когда будешь доставать свои четки. Номер три, бывший военный. Он ценит стойкость. Когда прокурор будет на тебя давить, выпрями спину. Не сутулься.

— А что насчет Эриксона? — спросила Ребекка, и ее тон вдруг стал деловым. — Когда этот предатель будет выступать?

— О, это будет наш звездный час, — усмехнулся Мейнард. — Мы представим его трусливым лжецом, который заключил сделку, чтобы спасти свою шкуру. Мы намекнем на его проблемы с алкоголем в прошлом. Мы заставим присяжных сомневаться в каждом его слове. К концу перекрестного допроса они будут думать, что это он сбил обоих мальчиков, станцевал на их телах джигу и скрылся, а ты просто проезжала мимо.

Мейнард взглянул на свои часы Patek Philippe, затем на своего младшего помощника.

— Кстати, подтверди бронь на ужин в Spago на девять. И уточни у моей жены, успеваем ли мы на самолет в Аспен в субботу. Эта канитель затягивается.

Ребекка на мгновение замерла. Она смотрела на своих защитников, дорогих, эффективных, абсолютно бездушных. И в этот момент она не чувствовала страха или раскаяния. Она чувствовала себя в своей тарелке. Это был ее мир. Мир, где правда — это товар, а правосудие — вопрос цены. Она поправила идеальную укладку и взяла со стола четки. Женщина была готова снова играть свою роль.

Следующим ключевым свидетелем стал Скотт Эриксон. Под присягой он подтвердил, что они с Ребеккой выпили по несколько коктейлей и что он предложил «гонку до дома». Мужчина выглядел нервным, избегая смотреть в сторону скамьи подсудимых. Но настоящая атака началась, когда к нему подошел Энтони Мейнард.

— Мистер Эриксон, давайте будем откровенны, — начал адвокат. — Вы заключили очень выгодную сделку со следствием, не так ли?

— Я согласился сотрудничать, — ответил Эриксон.

— «Сотрудничать», красивое слово. Вы признали себя виновным в мелком правонарушении, неосторожном вождении, и взамен вам не грозит тюрьма за соучастие в двойном убийстве. Все, что от вас требовалось, дать «правильные» показания против миссис Гроссман. Я верно понимаю?

— Я рассказал правду о том, что случилось.

— Правду? — усмехнулся Мейнард. — Давайте поговорим о правде. Вы утверждаете, что миссис Гроссман предложила гонку. Но не вы ли, зная ее азартный характер, подначивали ее? Не вы ли сказали фразу вроде «попробуй догони»?

— Мы оба… ехали быстро. Это была ошибка.

— Чья ошибка, мистер Эриксон? В отчетах указано, что вы резко вильнули прямо перед пешеходным переходом. Свидетели говорят, что ваш черный «Мерседес» пронесся буквально в дюйме от коляски. Вы вообще видели семью на переходе?

— Я увидел их в последний момент и увернулся.

— Вы увернулись. А что, если вы не просто увернулись? Что, если ваша машина все же задела одного из мальчиков, отбросив его прямо под колеса миссис Гроссман, которая ехала за вами и уже ничего не могла сделать? Разве не такая версия событий спасает вас от тюрьмы и делает ее единственной виновницей?

— Это неправда!

Голос Эриксона сорвался.

— Это неправда, или вы просто не хотите этого помнить, мистер Эриксон? Ведь помнить такое, значит отправиться в тюрьму на долгие годы. Гораздо проще все свалить на бывшую любовницу, не так ли?

Скотт молчал, глядя в пол. Мейнард победно оглядел присяжных, позволив им впитать эту картину: ненадежный свидетель, спасающий собственную шкуру.

Когда Ребекка заняла место для дачи показаний, она была воплощением срежиссированной скорби. Одетая в скромное темное платье, с минимумом макияжа и четками, сжатыми в руке, она выглядела не как светская львица, а как измученная прихожанка. Ее допрос вел второй адвокат, чья манера была мягкой и сочувствующей.

— Миссис Гроссман, — начал он тихо. — Пожалуйста, расскажите присяжным, что вы помните о вечере 29 сентября 2020 года.

Женщина сделала глубокий, дрожащий вдох и поднесла к глазам платок, хотя слез еще не было.

— Это был… обычный вечер, — начала она срывающимся голосом. — Мы со Скоттом поужинали. Я выпила один коктейль «Маргарита».

— Один? — мягко переспросил прокурор. — Официант утверждает, что вы заказали больше двух.

— Да, больше двух, — поправилась она. — Простите, я все путаю. Моя память… после случившегося… она как в тумане. Я помню, что мы поехали домой. Я не считаю, что это была гонка. Мы просто ехали… может быть, немного быстрее, чем следовало.

— Что произошло на Триунфо Каньон Роуд?

Ребекка закрыла глаза. Плечи затряслись.

— Я не знаю. Я не видела. Внезапно… раздался страшный взрыв. Яркая вспышка. Я подумала, что взорвалась моя машина. Что в меня кто-то врезался сзади. Подушка безопасности ударила меня по лицу… В ушах звенело, в носу был этот ужасный запах… Я думала, что умираю.

Она говорила, обращаясь к присяжным, устанавливая зрительный контакт с самыми сочувствующими лицами. Она не упоминала детей. В ее рассказе не было никаких мальчиков. Была только она. Ее страх, ее боль, ее шок.

— Прокурор Кастро будет утверждать, что вы видели детей и не затормозили. Это правда?

— Нет! — воскликнула она, и по ее щекам наконец покатились слезы. — Клянусь Богом, я никого не видела! Если бы я увидела ребенка на дороге, я бы скорее направила машину в стену, я бы отдала свою жизнь, чтобы спасти его! Я сама мать! Я основала фонд, который спасает детей!

Это был ее козырь, и она разыграла его с максимальным драматизмом.

Когда за перекрестный допрос взялся прокурор Кастро, тон резко изменился.

— Миссис Гроссман, ваш автомобиль протащил тело восьмилетнего Джейкоба Искандера более чем на 30 метров. Вы хотите сказать, что ничего не почувствовали? Ни удара, ни толчка?

— Был один удар, взрыв! — рыдала она. — Я не знала, что это было!

— Ваш автомобиль остановился не потому, что вы затормозили, а потому, что сработала автоматическая система безопасности. Ваш первый звонок был не в 911. Он был вашему мужу. Почему?

— Я находилась в панике! Я не знала, что делать! Мой муж врач, я подумала, он мне поможет…

— Поможет с чем, миссис Гроссман? С разбитой машиной? Ведь в разговоре с ним и позже в звонке в 911, который сделал он, вы ни разу не упомянули возможность того, что сбили людей. Вы говорили только: «Моя подушка безопасности сработала». Почему?

— Я была в шоке! Я не понимала, что происходит!

Она отвечала на каждый вопрос потоком слез и причитаний о собственном страхе. Это было высокомерное горе, горе человека, возмущенного не тем, что он сделал, а тем, что его посмели судить. Нарциссизм не позволял ей по-настоящему признать вину. В ее мире, даже в этот момент, в центре трагедии находилась она. Ее шок, ее страх, ее испорченный вечер, ее разбитая машина. Мальчики Искандер были лишь ужасным недоразумением, которое случилось с ней.

Судебный процесс близился к своему завершению. Защита решила разыграть свою последнюю, самую рискованную и эмоциональную карту. В один из последних дней слушаний адвокат Ребекки снова вызвал ее для дачи показаний, но на этот раз тема была совершенно иной. Речь шла не об аварии. Речь шла о ее жизни.

— Миссис Гроссман, — начал адвокат мягко, почти отеческим тоном. — Мы много говорили о событиях 29 сентября. Но я хочу, чтобы присяжные поняли, кем вы являетесь. Не могли бы вы рассказать нам о своем детстве?

Ребекка сидела, опустив глаза. Она молчала так долго, что в зале повисла напряженная тишина.

— Я… — наконец прошептала женщина. — У меня не было детства.

— Что вы имеете в виду?

Она сделала судорожный вдох.

— Мой дом никогда не был безопасным местом. Он был… Хаотичным. Моя мать… у нее были свои проблемы. Мужчины постоянно менялись. Никогда не имелось стабильности, не было защиты.

Она говорила тихо, с долгими паузами, и присяжные наклонялись вперед, чтобы расслышать слова.

— Вы подвергались насилию в детстве, миссис Гроссман? — прямо спросил адвокат.

Ребекка зарыдала. На этот раз ее слезы выглядели иначе. Не театрально, а как-то глухо, безнадежно.

— Да, — выдавила она сквозь рыдания. — Всем видам. Эмоциональному. Физическому. И… сексуальному.

В зале пронесся тихий вздох. Семья Искандер сидела неподвижно. Лицо Нэнси было непроницаемым, а Карим медленно покачал головой, не веря в цинизм происходящего.

— Можете ли вы рассказать об этом подробнее? — настойчиво, но деликатно продолжал адвокат.

— Когда мне было… Не помню, восемь или девять лет… у мамы был сожитель. Он… Он заходил в мою комнату, когда мамы не было дома. Он делал со мной вещи, которые маленький ребенок не должен даже знать. Я кричала, но никто не приходил. Мама говорила мне, что я все выдумываю, что я хочу разрушить ее счастье.

Она говорила сбивчиво, перескакивая с одного воспоминания на другое. О том, как ее избивали за малейшую провинность. О том, как ее оставляли одну на несколько дней. О постоянном чувстве страха и брошенности.

— Психологи, которых мы привлекали, — вмешался адвокат, обращаясь к присяжным, — диагностировали у миссис Гроссман тяжелую форму комплексного посттравматического стрессового расстройства. Это результат десятилетий насилия.

Он снова повернулся к Ребекке.

— Миссис Гроссман, как это расстройство влияет на вас сегодня? Как вы реагируете на шок, на ужас?

— Я отключаюсь, — ответила она, глядя в пустоту. — Это защитный механизм, который выработался еще в детстве. Когда происходит что-то невыносимо страшное, я… диссоциирую. Мой разум просто уходит. Будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я смотрю кино. Я ничего не чувствую. Ни страха, ни боли. Просто пустота.

Теперь стратегия защиты стала кристально ясна.

— Вы хотите сказать, — подвел итог адвокат, — что в тот момент, после удара, в вашей машине сработал тот же механизм? Что вы диссоциировали?

— Да, — прошептала женщина. — Я не была там. Не по-настоящему. Был взрыв, хаос… и мой мозг просто выключился, как его научили делать много лет назад. Я не понимала, что произошло. Я не могла понять. Я была в том же состоянии, что и та маленькая девочка в своей комнате.

Она смотрела на присяжных. Ее лицо было мокрым от слез. Это была отчаянная попытка переписать историю: представить ее не как безжалостную убийцу, а как сломленную жертву, чья травмированная психика просто не справилась с ситуацией. Она предлагала им сделку: проявите сочувствие к ее прошлому, чтобы простить ее настоящее.

Прокурор Кастро сидел с каменным лицом, делая пометки. Он готовился к перекрестному допросу, который должен был разбить эту конструкцию, показав, что травма прошлого, какой бы реальной она ни была, не может служить оправданием для отнятых жизней Марка и Джейкоба Искандер.

— Она просто нагло врёт! — не выдержала Нэнси, вскакивая со своего места. — Я видела её глаза в тот вечер, когда нас всех привезли в больницу! Она смотрела на меня без сожаления! Без сожаления! Это просто трусливая дрянь!

— Прошу тишины, — постучал молотком судья, а потом добавил тихо: — Не надо уж делать из подсудимой монстра…

Все свидетельства были заслушаны, все улики представлены. Настало время для заключительных прений, последнего шанса адвокатов повлиять на умы и сердца присяжных. Первым слово взял Энтони Мейнард. Он встал и медленно прошелся перед скамьей присяжных. Его уверенность заполняла пространство.

— Дамы и господа присяжные, — начал он спокойным, доверительным тоном. — Обвинение нарисовало вам простую картину. Картину о монстре, летящем по ночной дороге. Но правда редко бывает простой. Правда, как правило, хаотична и запутана. И я прошу вас сейчас взглянуть на другую картину.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Представьте себе этот хаос. Две машины едут по темной дороге. Внезапно водитель передней машины, Скотт Эриксон, резко виляет. Почему? Мы никогда не узнаем наверняка, потому что полиция, как это ни поразительно, не удосужилась должным образом осмотреть его автомобиль! Они просто поверили ему на слово. Но что, если именно его черный «Мерседес» первым ударил мальчиков? Что, если один из них, бедный Джейкоб, был подброшен в воздух и приземлился на капот машины моей подзащитной, которая ехала следом и уже ничего не могла видеть или сделать?

Эта теория, которую он озвучивал, была смелой и шокирующей. Он пытался превратить Ребекку из виновницы в последнюю, трагическую часть домино, запущенного другим человеком.

— Почему полиция не проверила эту версию? — повысил Мейнард голос. — Почему они не изъяли машину Эриксона, не искали на ней повреждения? Может, потому что у них с самого начала был удобный виновник? Женщина в состоянии шока, богатая, известная, идеальная цель. А мистер Эриксон, получивший сделку со следствием, рассказывает им ту историю, которую они хотят услышать. Историю, которая спасает его самого.